История
  • 2554
  • Архипелаг Африка, или Русь, которую мы просрали-3


    «Трудно сейчас себе и представить, что в первой четверти XX века мы жили так за пятьдесят верст от станции, без электричества, без телефона. Радио тогда и в помине не было, автомобиля в тех местах никто не видывал, а когда появились первые велосипедисты от нас и от Юрьевых, то по деревням бабы от них шарахались и крестились, мальчишки кидали в них каменьями, собаки гнались за ними с бешеным лаем, стараясь разорвать их, и называли по деревням велосипеды «чертов конь» и «чертово колесо».»
    — Татьяна Щепкина-Куперник, «Дни моей жизни».

    Бабушкины соленья, варенья, копченья, борщи, да и вообще «маленький домик, русская печка...» — в общем, все то, что сегодня устойчиво ассоциируется с исконно русской деревней, на деле в ней массово появилось лишь в 50-е годы советской эпохи (а в повседневный быт и вовсе вошло лишь ближе к 70-м). В такие моменты как никогда осознаешь, сколь коротка человеческая память: ведь даже многие сельские старожилы с готовностью готовы подтвердить, что «так, как сегодня, было всегда». На деле же русская деревня до 50-х годов ХХ века и после — две совершенно разные деревни. А быт деревни дореволюционной и вовсе куда уместнее сравнивать с бытом всяких африканских тумбо-юмб, нежели с европейским.

    Я, может, и не Нострадамус, но точно знаю, что как только речь коснулась деревни, твой разум был бессовестно порабощен думами о жареной картошечке да с маринованным огурчиком. А ведь как первое, так и второе в большинстве регионов дореволюционной Руси являлось настоящей экзотикой. Что касается огурцов — главным бичом дореволюционного крестьянства являлось малоземелье, а огурец — лишь вода, облаченная в продолговатую форму. Кто ж, имея клочок земли столь малый, что над ним уместно насмехаться даже гульке из известной поговорки, будет сей ценный ресурс расходовать на возделывание некалорийного овоща (попробуйте мне найти на дореволюционных фото хоть один парничок или хоть одного крестьянина, хрустящего огурцом)? Да и как огурчики-то засаливать, если единственный соленый продукт в изысканной крестьянской кулинарии — хуй самого крестьянина? В то время как с настоящей солью на Руси была прямо-таки настоящая катастрофа. Помните рассказ о том, как мать после похорон сына хлебала щи, а после того, как ее попрекнули, мол, как ты можешь есть, когда у тебя сын умер, то она ответила «так щи-то солёные...»? И этот ироничный диалог родился отнюдь не на ровном месте. Просто в высокотехнологичной романовской Руси, славящейся протяженностью железных дорог, соль добывали ручным способом, который был не просто крайне тяжел, но еще и малопроизводителен. Более того, до 1881 года соль облагалась государственным акцизом, что способствовало увеличению цены на товар, и без того бывший на вес золота. Это в свою очередь иногда приводило к т.н. «соляным бунтам».
    Больше всего от недостатка соли, конечно, страдало крестьянство, не имевшее денег даже на хлеб, не говоря уж о «белом золоте». В поэме «Кому на Руси жить хорошо» Некрасов очень хорошо отразил эту народную нужду в соли:
    … Не ест, не пьет
    Меньшой сынок.
    Гляди — умрет!
    Дала кусок,
    Дала другой —
    Не ест, кричит:
    «Посыпь сольцой!»
    А соли нет,
    Хоть бы щепоть!
    … А на кусок Слеза рекой!..
    Поел сынок!
    Хвалилась мать:
    — Сынка спасла…
    Знать, солона
    Слеза была!

    Соль до революции была страшнейшим дефицитом, который могла себе позволить преимущественно дворянская знать, в то время как крестьяне, если и потребляли соль, то преимущественно неочищенную — т.н. лизунец, предназначенный для скота и стоивший в несколько десятков (!) раз дешевле пищевой.
    «Кому не известно, как бережно обращается наш сельский люд с солью? Как ревниво хранится у него соль — в тряпках и кубышках? Как скупо выдается хозяйкой на кухню и на стол? Соление мяса и овощей — роскошь в доме простолюдина»
    — газета Поволжья «Восток», 1866 г.

    С картошечкой тоже все не так просто. Всем известно, с каким трудом сей корнеплод приживался в среде, свято чтящей традиции (в т.ч. и кулинарные) крестьянской интеллигенции. Чужеродного «гейропейского» (на самом деле американского) корнеплода крестьяне боялись даже с куда большей прытью, нежели сегодняшние поборники консервативных ценностей боятся ГМО, прививок, телефонных вышек и Билла Гейтса. А попытки властей заставить крестьян жрать этот ценный и питательный продукт приводили разве что к картофельным бунтам (например, в середине 1840-х).

    И если кто-то думает, что после картофельных бунтов властям удалось толерантизировать отношение селюков к «чертовому яблоку», то он, конечно же, заблуждается. Картофель хоть и стал постепенно распространяться в крестьянской среде, однако же большая часть общины продолжала слепо следовать священной традиции пожирания убогих репы с брюквой вплоть до начала ХХ века. Впрочем, отношение к картофелю от губернии к губернии разнилось столь же ядрено, сколько слова политика разнятся с его делами. Например, в Тамбове корнеплод к началу революции все-таки вытеснил репу, но в целом картофельные культуры в русской деревне до 17 года имели слабое распространение.

    Про помидоры и говорить нечего — их крестьяне Черноземья впервые в жизни увидели лишь в 30-х годах ХХ века, уже во времена колхозов. Причем это касается даже Москвы с Ленинградом: агроном С.М. Рытов в статье «Томаты. Их культура, консервирование и переработка» (1926 г.) приводил данные, согласно которым в 1913 году в тогда еще полуторамиллионную Москву было привезено лишь 50 вагонов с помидорами. За год. На полтора миллиона человек. Что уж говорить о деревне? В 1926 году, по его же данным, москали получили уже 268 вагонов, что по-прежнему очень мало. В целом же помидор как полноправная сельскохозяйственная культура прижилась в деревенском огороде уже лишь с 60-70-х годов.

    Подсластить излишне горькую жизнь сладким вареньем крестьянам тоже не удавалось по целым двум причинам. Первая заключалась в том, что сахар был такой же недозволительной роскошью, как и соль, а вторая — в том, что фрукты и ягоды были такой же недозволительной роскошью, как сахар. Ладно, не такой же, конечно, однако не от хорошей жизни девки ходили в помещичьи сады менять на яблоки «яйца, а иногда и самоя себя», а порой и «приживали сына за десяток яблоков» (что мы подробно рассматривали в прошлых частях). Где ж ты на крестьянском малоземелье насобираешь много ягод и фруктов, позвольте узнать? Для садов нужно место, а места-то как раз и не было. Русские деревни вообще выглядели голо: почти не видно было фруктовых деревьев (лишь в южных губерниях они появлялись чаще), не было палисадников, понятное дело, не было и цветочных клумб, почти отсутствовали нефруктовые деревья на улицах и во дворах.
    Красивая деревенская природа:

    Фрукты и ягоды, а также орехи и грибы собирали в лесах, если таковые имелись и были доступны. Но чаще они были как раз недоступны из-за хитрого раздела земель после отмены крепостного права (хитрые помещики отрезали крестьян от лесов и рек своими угодьями, но об этом позже). Огородного выращивания ягод (малина, клубника, смородина, крыжовник) в русской деревне почти не было — лишь помещичьи усадьбы знали грядки и кусты. Не было у крестьян и парников, однако русское дворянство широко использовало парники, включая городские усадьбы Петербурга и Москвы: выращивались ананасы, персики, цитрусовые. Но все это не носило коммерческого характера и употреблялось за домашним столом. Даже зажиточные семьи северных губерний России, не имевшие своих земельных участков, не знали, что такое южные скоропортящиеся фрукты: виноград, абрикосы, персики… Например, даже барон А. И. Дельвиг впервые в жизни отведал черешни, лишь оказавшись в Крыму.

    Понятное дело, что при таких раскладах ни о каких хваленых бабушкиных пирожках и котлетках также не могло быть и речи. А если учесть, что крестьянский хлеб делался из чего попало и зачастую по внешним характеристикам (и по вкусовым, видимо, тоже) скорее напоминал коровьи лепехи, нежели известный нам сегодня хлеб, то боюсь представить, какие бы там получались пирожки. Кстати, про коровьи лепехи отнюдь не я придумал:


    Мясо также на столе крестьянской избы появлялось не чаще, чем лезвие бритвы в подмышках сильной и независимой феминистки. Это в 80-е картина, на которой старая бабка ведет на выпас с десяток коров, являлась вполне себе обыденной. Тогда же дай бог, если находилась одна полудохлая и выжатая, как трусы на балконе хрущевки, корова на несколько дворов. Ведь для того, чтобы корова давала мясо и молоко, ей в свою очередь надо давать луга и сено. А где это все взять на малоземелье? Оттого и редкие сельские лошади, фото которых мы публиковали в прошлой части, традиционно были истощены до бессилия. По рассказам публициста Николая Бржевского (1860-1910) «Молоко, коровье масло, творог, мясо, все продукты, богатые белковыми веществами, появляются на крестьянском столе в исключительных случаях — на свадьбах, в престольные праздники. Хроническое недоедание — обычное явление в крестьянской семье».

    — Кушай тюрю, Яша!
    Молочка-то нет!
    — Где ж коровка наша?
    — Увели, мой свет.
    Барин для приплоду
    Взял её домой!
    Славно жить народу
    На Руси святой!
    «Где же наши куры?»
    — Девочки орут.
    «Не орите, дуры!
    Съел их земский суд;
    Взял ещё подводу
    Да сулил постой…»
    Славно жить народу
    На Руси святой!

    — Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо», 1863—1877 г.
    Другой редкостью на крестьянском столе был пшеничный хлеб. В «Статистическом очерке хозяйственного положения крестьян Орловской и Тульской губерний» от 1902 года исследователь М. Кашкаров отмечал, что «пшеничная мука никогда не встречается в обиходе крестьянина, разве лишь в привозимых из города гостинцах, в виде булок. На все вопросы о культуре пшеницы я не раз слышал в ответ поговорку: «Белый хлеб — для белого тела».
    Вот так вот, вредного сахара с солью крестьяне не знали, вредных белых булок — и подавно, канцерогенного мяса не ели, а потому здоровые все были и жили по 666 лет. Не то, что сейчас: жрем мясо, заедаем солью и сахаром разом, да еще и генномодифицированными, вот от диабетов с раками да инсультами и мрем, как мухи. Эхх, как нам не хватает естественной и здоровой русской пищи, как раньше!

    «А что же они тогда вообще ели?», — может задаться вопросом иной читатель. Да пожалуйста: разнообразие крестьянского рациона буквально поражало своей изысканностью любое, даже самое искушенное воображение: ржаной хлеб, капусту, репу и, в ряде регионов (например, в Тамбовской губернии), картофель. И это, как бы сказать помягче… все. Мясо — сугубо по праздникам, морковь же, свеклу и прочие корнеплоды практически не выращивали, засаживая любой свободный уголок куда более приоритетной репой/картофелем. Лишь в дворянских усадьбах выращивались редис, шпинат, салат: крестьяне не знали этих «изысков». Ага, практически все корнеплоды, без которых сегодня немыслим крестьянский стол, появились лишь при Советской власти. Так что известная поговорка «Щи да каша — пища наша», как никакая иная, точно отражала обыденное содержание еды жителей деревни. И тут надо учитывать, что как первое, так и второе кардинальным образом отличались от своих современных кулинарных потомков. Щи, учитывая их непрезентабельный вид, традиционно именовали варевом. Варево состояло из одной капусты на воде, причем столь изысканный рецепт щей носил доминирующий характер и длительное время после революции. Как минимум, об этом говорят свидетельства сельской учительницы Хлебниковой, работавшей в конце 20-х годов сельским учителем в с. Сурава Тамбовского уезда: «Ели щи из одной капусты и суп из одной картошки. Пироги и блины пекли один-два раза в год по большим праздника …». При этом надо отметить то, что Тамбовская Губерния была одной из самых передовых в РИ. Впрочем, свидетельства Хлебниковой уже относятся к периоду красного террора и продразверстки, потому щи из одной капусты уже скорее следствие голода, устроенного коммунистами, нежели Романовыми.

    Из круп, употребляемых крестьянами в пищу, наиболее распространено было просо. Из него варили кашу кулеш — на воде и без сахара. Для жирности в кашу добавляли свиное сало. И никаких тебе сладостно растекающихся по утренним желудкам овсянок. Также в перечне здоровой и питательной пищи крестьян имелось такое изысканное блюдо как «мура», из одного лишь названия которого можно сделать определенные выводы. Мура обычно готовилась таким образом: в свежем жиру индонезийской куропатки обжаривались омары и раки, после чего приправлялись молоком откормленной на лучших лугах губернии коровы и тушились с трюфелями и шампиньонами до полной готовности. Подавалось к крестьянскому столу, как правило, в мезозойских раковинах головоногих моллюсков, найденных при палеонтологических раскопках в Крыму.

    Именно так бы это блюдо описали сегодняшние ымперцы, хотя оно было самую малость попроще: толченый с водой и свиным жиром хлеб. Такой же редкостью, как и мясо, закономерно являлись хваленые русские пельмени, которые на самом деле и не русские вовсе. В поп-источниках часто можно прочитать, что пельмени — блюдо финское, но и это не так. На деле женские руки впервые слепили из теста и мяса нечто, по форме напоминающее человеческое ухо, и назвали его «пельнянь» в Перми, а авторами являлись народности коми и удмуртов. Блюдо назвали «пельнянь», что в переводе на русский с языка удмуртов и Коми означает ушко («пель» — ухо) из хлеба («нянь» — хлеб). До революции пельмени также часто назывались «пермени», что происходило от слова «Пермь».

    А сколь изысканны блюда, столь аристократичны и манеры их потребления. Так что пищу в крестьянских семьях, как правило, употребляли из общей посуды, в то время как столовых приборов практически не знали, из кружек же пили по очереди. После приема пищи посуду, конечно же, не мыли, а только ополаскивали ее в холодной воде и ставили на место. Настоящим же образом посуда мылась не более одного-двух раз в год, когда тарелки от наросших пищевых окаменелостей становилось трудно обхватить руками.
    «Русские крестьяне были весьма непритязательными в домашнем обиходе. Постороннего человека, прежде всего, поражал аскетизм внутреннего убранства. Крестьянская изба конца XIX века мало, чем отличалась от сельского жилища века предыдущего. Большую часть комнаты занимала печь, служащая, как для обогрева, так и для приготовления пищи. Большинство крестьянских изб топились «по-черному». В 1892 году в селе Кобельке Богоявленской волости Тамбовской губернии из 533 дворов 442 отапливались «по-черному» и 91 «по-белому». В зимнее время воздух в избах переполнен миазмами и чрезвычайно сильно нагрет».

    — Корнилов А.А., «Семь месяцев среди голодающих крестьян», 1893
    По-черному — это когда вся копоть валит не на улицу из трубы, а прямо вовнутрь помещения, из-за чего стены крестьянских изб традиционно были черными, как современные жители Франции.

    Семинарист А. Соболев, выходец из Тотемского уезда Вологодской губернии, в своем отчете в Этнографический фонд за 1898 г. так описывал состояние жилища местных крестьян:

    «Изба служит и кухней, и спальней, и скотней, где живут куры, часто телята и ягнята иногда даже коровы, особенно больные, а пол моется раз в год. … В избе постоянно такой специфический запах, который свежего человека может легко довести до тошноты и вперед не позволит зайти в крестьянскую избу».
    Схожее суждение о санитарном состоянии крестьянского жилища содержится в исследовании А. И. Орглерта:
    «В хатах зимой помещаются молодые телята, приплод от овец и поросят, которые пропитывают земляной пол мочей и извержениями, делая атмосферу крестьянского жилища ниже всякой критики»
    — Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы, материалы этнографического бюро В. Н. Тенишева.

    Крестьянский сральник в средней полосе и на юге обычно строился во дворе, а в северных деревнях предусмотрительно возводился в хлеву, соединенном с избой одной крышей — это спасало крестьянские жопы от покрывания инеем в морозное время, а также защищало как от вьюги, так и от прочих природных катаклизмов. При этом «строился» — слишком громко сказано: обычно это была легкая отгородка от глаз домашних, а иногда и таковой не было. Отхожие продукты впоследствии бросались лопатой в навоз (потом все шло на удобрения), после чего место освобождалось для последующих актов круговорота пищи в природе. Конечно, не было не только туалетной, но и вообще никакой бумаги: использовались сено, солома, травка, иногда даже палочки от плетня. А в ряде сел и уборных не было. Так, в воронежских селах отхожих мест не устраивали, а «человеческие экскременты были рассеяны по полям, на дворах, задворках и пожирались свиньями, собаками, курами» (Шингарев А.И. «Вымирающая деревня», 1907 г.).

    Санитарное состояние крестьянского жилища зависело прежде всего от характера полового покрытия. Если пол имел деревянное покрытие, то и в избе было значительно чище. В домах же с земляными полами их застилали соломой, которая служила универсальным покрытием для пола в крестьянской избе. На нее дети и больные члены семьи отправляли свои естественные надобности или же, выражаясь менее толерантно, срали и ссали, а учитывая царящую вокруг антисанитарию, тогдашние дети срали-то не в пример сегодняшним. Справедливости ради, солому по мере загрязнения периодически меняли.
    Нашему современнику может быть непонятно, в чем проблема сделать деревянные полы, или нарубить дров на баньку. А проблема в том, что кто ж пустит крестьянина в помещичьи леса? К тому же Центральная Россия была гуще населена, и имеющейся древесины на всех элементарно не хватало. В общем, рядовые крестьяне не могли себе позволить такую роскошь, как доски на пол/сортир/баньку. Не могли себе позволить и нормальных сараев-хлевов, ввиду чего молодняк домашнего скота зимой содержался прямиком в избах, что не добавляло пущей опрятности антуражу деревенской избы.



    По сведениям А. Шингарева («Вымирающая деревня», 1907 г.), в начале ХХ века бань в селе Моховатке имелось всего две на 36 семейств, а в соседнем Ново-Животинном — одна на 10 семейств. Большинство крестьян мылись раз-два в месяц в избе, в лотках или просто на соломе. Иногда прямиком в печи. И традиция мытья в печи сохранялась в деревне вплоть до Великой Отечественной войны. Орловская крестьянка, жительница села Ильинское М.Семкина (1919 г.р.), вспоминала: «Раньше купались дома, из ведёрки, никакой бани не было. А старики в печку залезали. Мать выметет печь, соломку туда настелет, старики залезают, косточки греют».

    Мыло крестьяне практически не знали, предпочитая лучшему соратнику Мойдодыра щелок. Его изготавливали следующим образом: в чугун клали золу и заливали водой, затем раскаливали камни на огне и опускали их в сосуд, который накрывали крышкой. После того, как раствор остывал и отстаивался, его (щелок) использовали для мытья тела и волос. Кстати, у Лядова на канале недавно вышел выпуск, посвященный жителям одного из племен Южного Судана. Там они точно так же мылись золой.

    Не было и необходимой чистоты носильных вещей. Из Пошехонского уезда Ярославской губернии корреспондент делился своими наблюдениями: «Белье меняется весьма редко вследствие экономии. Простирывается белье крайне плохо и неумело». По информации из Мещовского уезда Калужской губернии, крестьяне «рубахи меняют очень редко; иногда чуть ли не два месяца носят одну рубаху и портки; вымоют в холодной воде, поколотят вальком и опять наденут». Нижнего белья (трусов, лифчиков) крестьяне также не знали. («Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы». Материалы этнографического бюро В. Н. Тенишева).

    По свидетельству корреспондентов тенишевской программы, «избы крестьян полны всякого рода насекомых, как-то: тараканами, клопами и блохами; на самих же крестьянах иногда бывают и бельевые вши. Головная вошь — обычный спутник всего населения; особенно их много водится на детях. Бабы в свободное время ищут друг у друга в голове. Мать, лаская своего ребенка, непременно поищет в его волосах паразитов…

    В летнюю пору крестьян одолевали блохи, даже Петров пост мужики называли блошиным постом. В это период в вологодских деревнях можно было наблюдать такую картину: В избе сидели мужик и баба, совершенно голые, и занимались ловлей блох, нимало не стесняясь, — так принято и ничего здесь нет предосудительного.»
    — «Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. материалы этнографического бюро В. Н. Тенишева».
    В путевых заметках А.Н. Минха мы можем найти аналогичное наблюдение автора о любимом занятии крестьянок одного из сел: «Баба деревянным гребнем, употребляемым для расчески льна, роется в голове другой, а частое щелканье доказывает изобилие насекомых в волосах наших русских женщин». — А. Н. Минх «Путевые заметки от Москвы до села Колепа», 1869 г.

    Постелью в крестьянской избе служил т.н. «соломенник», т.е. мешок, набитый ржаной или яровой соломой.
    «Солома эта не менялась иногда по целому году, в нее набиралась масса пыли и грязи, заводились клопы. Почти не было постельного белья, лишь подушки иногда одевались в наволочки, да не всегда были подушки. Простыню заменяло рядно, домотканая подстилка, а одеяло не знало никаких пододеяльников. Спали в одежде в которой ходили. Соломенные тюфяки довольно жесткие, а подстилки из овчины могли быть недостаточно чистыми. Вот люди и спали, не раздеваясь. Также одежда защищала крестьян во время сна от различных насекомых: пауков, муравьев, клопов и т.п. Они водились в деревенских избах в большом количестве, ведь никаких инсектицидных средств в те времена просто не существовало.»

    — «Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы этнографического бюро В. Н. Тенишева».

    Конечно, многие из исследователей-этнографов (от Тянь-Шанской до Тенишева) были обладателями голубых кровей, а потому их восприятие крестьянской жизни могло подаваться сквозь русофобскую призму видения жизни «зажратых москалей», и единственная причина, по которой современные патриоты не упрекают их в жидопособнической русофобии, кроется в том, что патриоты книжек таких не читают, а ведают лишь красивые «велесовы» книги. Однако ниже мы приведем свидетельство человека, которого упрекнуть в нерусскости невозможно по определению. Это звезда мировой литературы — Лев Толстой. И вот как он описывал свою поездку по нескольким десяткам деревень разных уездов в самом конце XIX века:
    «Во всех этих деревнях хотя и нет подмеси к хлебу, как это было в 1891-м году, но хлеба, хотя и чистого, дают не вволю. Приварка — пшена, капусты, картофеля, даже у большинства, нет никакого. Пища состоит из травяных щей, забеленных, если есть корова, и незабеленных, если ее нет, — и только хлеба. Во всех этих деревнях у большинства продано и заложено всё, что можно продать и заложить.
    Из Гущина я поехал в деревню Гневышево, из которой дня два тому назад приходили крестьяне, прося о помощи. Деревня эта состоит, так же как и Губаревка, из 10 дворов. На десять дворов здесь четыре лошади и четыре коровы; овец почти нет; все дома так стары и плохи, что едва стоят. Все бедны, и все умоляют помочь им. «Хоть бы мало-мальски ребята отдыхали», — говорят бабы. «А то просят папки (хлеба), а дать нечего, так и заснет не ужинаючи»…

    Я попросил разменять мне три рубля. Во всей деревне не нашлось и рубля денег… Точно так же у богатых, составляющих везде около 20%, много овса и других ресурсов, но кроме того в этой деревне живут безземельные солдатские дети. Целая слободка этих жителей не имеет земли и всегда бедствует, теперь же находится при дорогом хлебе и при скупой подаче милостыни в страшной, ужасающей нищете…
    Из избушки, около которой мы остановились, вышла оборванная грязная женщина и подошла к кучке чего-то, лежащего на выгоне и покрытого разорванным и просетившимся везде кафтаном. Это один из ее 5-х детей. Трехлетняя девочка больна в сильнейшем жару чем-то в роде инфлуэнцы. Не то что об лечении нет речи, но нет другой пищи, кроме корок хлеба, которые мать принесла вчера, бросив детей и сбегав с сумкой за побором… Муж этой женщины ушел с весны и не воротился. Таковы приблизительно многие из этих семей…
    Нам, взрослым, если мы не сумасшедшие, можно, казалось бы, понять, откуда голод народа. Прежде всего он — и это знает всякий мужик — он 1) от малоземелья, оттого, что половина земли у помещиков и купцов, которые торгуют и землями и хлебом. 2) от фабрик и заводов с теми законами, при которых ограждается капиталист, но не ограждается рабочий. 3) от водки, которая составляет главный доход государства и к которой приучили народ веками. 4) от солдатчины, отбирающей от него лучших людей в лучшую пору и развращающей их. 5) от чиновников, угнетающих народ. 6) от податей. 7) от невежества, в котором его сознательно поддерживают правительственные и церковные школы.

    Чем дальше в глубь Богородицкого уезда и ближе к Ефремовскому, тем положение хуже и хуже… На лучших землях не родилось почти ничего, только воротились семена. Хлеб почти у всех с лебедой. Лебеда здесь невызревшая, зеленая. Того белого ядрышка, которое обыкновенно бывает в ней, нет совсем, и потому она не съедобна. Хлеб с лебедой нельзя есть один. Если наесться натощак одного хлеба, то вырвет. От кваса же, сделанного на муке с лебедой, люди шалеют».

    Другой известный писатель В. Г. Короленко, много лет проживший в деревне конца XIX века, оставил не менее красноречивые свидетельства быта той эпохи: «Вы свежий человек, натыкаетесь на деревню с десятками тифозных больных, видите как больная мать склоняется над колыбелью больного ребенка, чтобы покормить его, теряет сознание и лежит над ним, а помочь некому, потому что муж на полу бормочет в пьяном бессвязном бреду. И вы приходите в ужас. А «старый служака» привык. Он уже пережил это, он уже ужаснулся двадцать лет назад, переболел, перекипел, успокоился… Тиф? Да ведь это у нас всегда! Лебеда? Да у нас этой каждый год!..».
    Следует ли удивляться тому, что при таком, чисто Африканском образе жизни у населения была также не только чисто африканская фертильность, но и не менее чисто африканская смертность? Ниже скан одной из страниц книги С.А. Новосельского «Смертность и продолжительность жизни в России» 1916 года. И эта страница шокирует.



    Как мы видим, если Имперская Россия в чем-то и была лидером, то разве что по смертности от оспы, по которой превосходила ту же Венгрию в 50 раз, а Норвегию… в общем, посчитайте сами. Я не знаю данных по странам Африки, но отчего-то мне кажется, что они не сильно отличаются от этих. Перечень же наиболее распространенных заболеваний на Руси, согласно статистическому сборнику России от 1914 г., выглядел так:
    На 1 месте находилась чесотка с количеством больных, оцениваемым в 4.735.490 чел. или 23,22% от числа всех болеющих. Ну а по-другому никак! Антисанитария проклятая! На всех воды не хватает (в пустыне же все жили, наверное). А если вы думаете, что такой процент давали в основном среднеазиатские владения Российской империи, то вы сильно ошибаетесь, ведь в тех краях вообще никаких учетов не было и в помине. Так что основной процент учтенных «чесоточников» — это европейская часть России — 4.269.485 чел. Сибирь дала значительно скромнее «результат» — 173.089 чел (в Сибири вообще меньше болезней было благодаря суровому климату), а вот Средняя Азия подкачала — 84.998 чел. (но, опять-таки, даже по средней полосе России данные можно назвать весьма условными, что уж говорить об Азии…).
    На 2 месте, как и подобает Африке, — малярия, коей на прогрессивный 1914 год болело 3.537.060 чел. или 17,37% от числа всех болеющих. Основной процент «малярийщиков» по той же причине сосредоточен европейской части России.
    На 3 месте скромный и «обаятельный» грипп — 3.440.282 чел. или 16,87% от числа всех болеющих, на 4 — дифтерит с почетными семью процентами, а на пятом… — его величество сифилис — 1.241.822 чел. или 6,09% от числа всех болеющих. А теперь самая жесть. При столь пандемийных масштабах всеразличной заразы в прогрессивной романовской хрустобулочной на 10.000 населения приходилось… 1,3 врача и 1,7 фельшеров (!!!).
    Деревенская агитация большевиков 30-х годов:

    Теперь то, что касается средней продолжительности жизни. В работе П.И. Куркина «Рождаемость и смертность в капиталистических государствах Европы» приведены данные, полученные на основании материалов переписи 1897 г. и данных об умерших за 1896-1897 гг. Средняя продолжительность жизни в европейской части России составляла для мужчин — 29,3 года, для женщин — 31,6.
    В Украине: для мужчин — 35,3; для женщин — 36,2.
    В Белоруссии: для мужчин — 37,0; для женщин — 37,9.

    Наибольший вклад в короткую продолжительность жизни вносила, конечно же, детская и младенческая смертность, которая играла роль стихийного регулятора воспроизводства сельского населения. По данным исследований 1887-1896 гг. удельный вес умерших детей до пяти лет в среднем по России составлял 43,2 %, а в ряде губерний — свыше 50 %. Наибольшее число младенцев, примерно каждый четвертый, умирало в летние месяцы. Причиной тому служили кишечные инфекции, характерные для этого времени года. От поноса в 90-е гг., по данным доктора медицины Г. И. Попова, гибло от 17 до 30 % грудных детей. Мало ситуация изменилась и в начале ХХ века. По данным «Врачебно-санитарных хроник» за 1908-1909 гг. младенческая смертность в Тамбовской губернии составляла до 27,3 % (прим. Тамбовская Губерния всегда являлась наиболее благополучной и там смертность никогда не превышала 30%, закономерно была ниже и сама рождаемость).

    «По подсчетам демографов, русская крестьянка этого периода (рубеж XIX — XX веков — прим.) рожала в среднем 7 — 9 раз. Среднее число родов у крестьянок в Тамбовской губернии составляло — 6,8 раза, а максимум 17. Вот, некоторые выписки из отчета гинекологического отделения тамбовской губернской земской больницы за 1897, 1901 гг.: «Евдокия Мошакова, крестьянка, 40 лет, замужем 27 лет, рожала 14 раз»; «Акулина Манухина, крестьянка, 45 лет, замужем 25 лет, рожала 16 раз». В условиях отсутствия искусственного регулирования рождаемости количество детей в семье зависело исключительно от репродуктивных возможностей женщины».
    — В.Б. Безгин, «Крестьянская повседневность. Традиции конца 19 — начала 20 века».

    «… в 1905 г. из каждой 1000 умерших обеих полов в 50 губерниях Европейской России приходилось на детей до 5 лет 606,5 покойников, т.е. почти две трети. Из каждой 1000 покойников мужчин приходилось в этом же году на детей до 5 лет 625,9, из каждой 1000 умерших женщин — на девочек до 5 лет — 585,4. Другими словами, у нас в России умирает ежегодно громадный процент детей, не достигших даже 5-летнего возраста, — страшный факт, который не может не заставить нас задуматься над тем, в каких же тяжелых условиях живет российское население, если столь значительный процент покойников приходится на детей до 5 лет».
    — Н.А. Рубакин, «Россия в цифрах» (С-Петербург, издание 1912 года).

    «К смерти младенцев в деревне относились спокойно, говоря «Бог дал — Бог взял». «Если ртов много, а хлебушка мало, тот по неволе скажешь: «Лучше бы не родился, а если умрет, то и, слава Богу, что прибрал, а то все равно голодать пришлось». Появление лишнего рта, особенно в маломощных семьях, воспринималось с плохо скрываемым раздражением со стороны домочадцев. При появлении очередного ребенка свекровь в сердцах упрекала сноху: «Ишь ты, плодливая, облакалась детьми, как зайчиха. Хоть бы подохли твои щенки». В воронежских селах бабы о смерти младенцев говорили так:
    «Да если бы дети не мерли, что с ними и делать, так и самим есть нечего, скоро и избы новой негде будет поставить». Осуждая аборт, рассматривая его как преступление перед Богом, деревенские бабы не считали большим грехом молиться о смерти нежелательного ребенка.»
    — В.Б. Безгин, «Крестьянская повседневность. Традиции конца 19 — начала 20 века».



    Александр Энгельгардт в своих «Письмах из деревни», сообщал следующее:
    «Дети питаются хуже, чем телята у хозяина, имеющего хороший скот. Смертность детей куда больше, чем смертность телят, и если бы у хозяина, имеющего хороший скот, смертность телят была так же велика, как смертность детей у мужика, то хозяйничать было бы невозможно. А мы хотим конкурировать с американцами, когда нашим детям нет белого хлеба даже в соску? Если бы матери питались лучше, если бы наша пшеница, которую ест немец, оставалась дома, то и дети росли бы лучше, и не было бы такой смертности, не свирепствовали бы все эти тифы, скарлатины, дифтериты. Продавая немцу нашу пшеницу, мы продаём кровь нашу, то есть мужицких

    Конечно же, такой уровень нищеты, культуры и образования не мог не порождать и мракобесных суеверий, которые ухудшали и без того плачевное положение крестьянства. Например, крестьяне иной деревни в ожидании спрогнозированного очередными «нострадамусами» конца света могли остановить всю работу и забить весь скот, тем самым обрекая себя на страшный голод зимой. Один из таких случаев отмечал И.Х. Озеров в книге «Экономическая Россия и ее финансовая политика на исходе XIX и в начале XX в.» (1905 г.):



    И, в это совсем уж трудно поверить, но на рубеже веков, когда прадеды некоторых из нас уже выкрикивали грозное «НАХУЯ?» из грязной крестьянской колыбели, в селе все еще можно было столкнуться с сожжением ведьм, или… жертвоприношениями. Впрочем, отчего ж трудно поверить, учитывая африканский уровень русской деревни? Еще как правдоподобно.
    Наиболее известным является случай сожжения ведьмы Игнатьевой в Новгородской губернии в 1879 году («Врачевское дело», по названию села, в котором разыгралась трагедия). Перед сожжением женщине удалось пожить некоторое время в Санкт-Петербурге, где она на свою беду и нахваталась новомодных прогрессивных фишек, которыми и перепугала до одури односельчан. С собой она привезла столичную косметику и лекарства, которыми хвасталась перед односельчанами, опознавшими в них колдовские зелья. Ситуация усугублялась и тем, что ее приезд совпал со вспышкой какой-то болезни, унесшей жизнь многих крестьян (эка невидаль-то для русской деревни). Как и было веками принято в таких случаях, по красивой народной традиции Игнатьеву обвинили в колдовстве и, собравшись всей деревней (300 человек), сожгли в собственной избе. Чтобы драматичность сложившейся в РИ обстановки была более наглядна, следует отметить, что суд присяжных оправдал участвовавших в расправе крестьян, и лишь трое поджигателей были приговорены к… церковному покаянию.
    Вот как эту красивую народную забаву в высокоиндустриальной романовской России описывал Яков Конторович в книге «Средневековые процессы о ведьмах» (1899 г.):
    «13 октября 1879 г. временное присутствие Новгородского окружного суда в г, Тихвине, с участием присяжных заседателей, разбирало дело о сожжении солдатки Игнатьевой, слывшей за колдунью. Обстоятельства этого дела заключались в следующем: 4-го февраля 1879 г. в деревне Врачеве Деревской волости Тихвинского уезда была сожжена в своей избе солдатская вдова Аграфена Игнатьева, 50 лет, слывшая среди местного населения еще со времени своей молодости за колдунью, обладавшую способностью «портить» людей. По выходе замуж Игнатьева около 12 лет жила в Петербурге и года за два до своей смерти возвратилась на родину…
    В воскресенье 4 февраля в деревне Врачеве происходил в доме крестьян Гараниных семейный раздел и к Гараниным после обеда собралось много гостей. Один из крестьян Никифоров обратился к собравшимся с просьбой защитить его жену от Игнатьевой, которая будто бы собирается ее испортить, как об это выкликала больная Екатерина Иванова. Тогда Иван Андреев-Коншин вызвал Ивана Никифорова в сени и о чем-то советовался с ним и затем, возвратившись в избу, стал убеждать крестьян в необходимости, до разрешение жалобы, поданной уряднику на Игнатьеву, обыскать ее, заколотить в избе и караулить, чтобы она никуда не выходила и не бродила в народе. Все бывшие у Гараниных крестьяне, убежденные, что Игнатьева колдунья, согласились на предложение Коншина, и для исполнения этого решения Иван Никифоров отправился домой и принес гвозди и кроме того несколько лучин. Затем все крестьяне в числе 14 человек отправились к избе Игнатьевой. Войдя в избу, они объявили Игнатьевой, что она «неладно живет», что они пришли обыскать ее и запечатать, и потребовали от Игнатьевой ключи от клети. Когда пришли в клеть, то Игнатьева отворила сундук и стала подавать Коншину разные пузырьки и баночки с лекарствами. Эти лекарственные снадобья, найденные в сундуке Игнатьевой, окончательно убедили крестьян, что она действительно колдунья. Ей велели идти в избу, и когда она туда направилась, то все крестьяне в один голос заговорили: «надо покончить с нею, чтобы не шлялась по белу свету, а то выпустим — и она всех нас перепортит». Решили ее сжечь вместе с избой, заколотив окна и двери. Никифоров взял доску, накрепко заколотил большое окно, выходившее к деревне. После этого Коншин захлопнул дверь и зажженной лучиной зажег солому, стоявшую у стены клети, другие крестьяне зажгли висевшие тут веники, и огонь сразу вспыхнул. Услышав треск загоревшейся соломы, Игнатьева стала ломиться в дверь, но ее сначала придерживали, а потом подперли жердями и заколотили. Дым от горевшей избы был замечен в окрестных деревнях, и на пожар стало стекаться много народу, которого собралось человек триста. Крестьяне не только не старались потушить огонь, но, напротив, говорили: «Пусть горит долго мы промаялись с Грушкой!»
    Так как дым и огонь ветром относило на реку, в сторону от избы, на крыше которой лежал толстый слой снега, то крестьяне решили спихнуть крышу; несколько крестьян принялись за это, и один из них разворотил жердью бревна на потолке, чтобы жар скорее проник в избу. После этого огонь охватил всю избу, потолок провалился, и исчезла всякая возможность спасти Игнатьеву. Пожар продолжался всю ночь, и на следующий день на пожарище была только развалившаяся печь и яма с испепелившимися остатками костей Игнатьевой.
    К ответственности были привлечены 17 человек. На суде подтвердились все обстоятельства дела; подсудимые и свидетели чистосердечно рассказали все подробности дела. Суд приговорил только троих к церковному покаянию, а остальных оправдал».
    В 1893 году в городе Мышкине Ярославской губернии случилась во многом похожая история. Там жители сразу нескольких сел собрались и линчевали некую Марью Маркову, обвиненную в наведении порчи. Причиной тому стало внезапно наступившее сумасшествие (удивительно, конечно, что от такой жизни люди иногда сходили с ума) другой крестьянки Ольги Брюхановой, на которую Маркова якобы и навела порчу. Дальнейшее, согласно все той же книге, происходило следующим образом:
    «… наконец, Виноградов предложил затащить Маркову в погреб, чтобы она откопала 100 р., в которых была «порча», и с этой целью принес веревку, надел старухе на шею и потащил ее к погребу, куда вместе с Грязновыми и втолкнул ее, после чего дали ей в руки косарь, требуя, чтобы она откопала «порчу». Наконец, когда Маркова совершенно ослабела, ее оставили в покое. К этому времени стал собираться народ из соседней деревни Петрушино, где уже от мальчишек узнали, что в Синицах «бьют колдунью». Из вновь пришедших кто-то посоветовал Петру Брюханову накалить железный засов, чтобы прижечь ведьме пятки. Петр разложил на дворе костер, но в это время Марья Маркова упала с завалинки, на которой сидела, и скончалась. Ольга Брюханова, находясь все время в сильном истерическом припадке, плясала, хлопала в ладоши и кричала: «Сейчас разделают, разделают!» (снимут порчу).»
    Благо, на этот раз главные обвиняемые получили годы каторги. Причем подобные масштабы мракобесия касались не только деревни, но и вполне себе города. Лишь немногим позже аналогичный инцидент произошел прямо в самом центре Москвы на Никольской улице у часовни святого Пантелеймона в 1895 году. Туда привезли чудотворную икону. Чтобы приложиться к ней, из подмосковного села прибыла крестьянка Наталья Новикова. В толпе ходил нищий мальчик, которого она решила угостить яблоком. На ее беду, аккурат в тот момент, когда ребенок его укусил, с ним случился эпилептический припадок. А дальше вершилось ровно то, что обычно и происходит в передовых державах, кормящих всю Европу хлебом. Вот как иронично это описывалось в газете «Новое время»:
    «И в ту же минуту Новикова была сбита с ног и десятки рук принялись молотить по ней кулаками… Молотили с яростью, слепо, не жалея, насмерть… И, не случись на Никольской в ту пору опозднившегося прохожего, чиновника Л. Б. Неймана, Новиковой не подняться бы живой из-под града ударов. Г. Нейман бросился в толпу: — Что вы делаете? С ума сошли? — Бей колдунью! — Этот — что тут еще?! — Вишь, заступается… — Заступается? Видно, сам из таких… бей и его! — Уйди, барин! Не место тебе здесь… Наше дело, не господское… — Бей! бей! бей!.. Г. Нейман, обороняясь, как мог, протискался, однако, к Китайскому проезду, где подоспел к нему городовой, чтобы принять полуживую Новикову: она оказалась страшно обезображенною, защитника ее тоже, выражаясь московским жаргоном, отделали под орех… И над сценой этой средневековой расправы ярко сиял электрический фонарь великолепной аптеки Феррейна, и повезли изувеченную Новикову в больницу мимо великолепного Политехнического музея, в аудитории которого еженедельно возвещается почтеннейшей публике то о новом способе управлять воздухоплаванием, то о таинствах гипнотизма, то о последних чудесах эдиссоновой электротехники. И, когда привезли Новикову в больницу, то, вероятно, по телефону, этому чудесному изобретению конца XIX века, дали знать в дом обер-полицеймейстера, что вот-де в приемном покое такого-то полицейского дома лежит женщина, избитая в конце века XIX по всем правилам начала века XVI…»
    Иногда причиной казни могла стать засуха, а поскольку следствие на селе не сильно поражало своей дедукцией, то главным доказательством твоей вины традиционно становилась твоя же «инаковость». Не такой, как все? Или придурковатый? Или, наоборот, шибко умный? Виновен — хуль тут расследовать-то? Качество сельского следствия в полной мере смогли на себе прочувствовать три бабы деревни Пересадовка Херсонской губерни, которых в 1885 году обвинили в том, что они… украли дождь: «В 1885 г. летом в деревне Пересадовке Херсонской губернии был случай расправы крестьян с тремя бабами, которых они сочли за колдуний, задерживающих дождь и производящих засуху. Женщин этих насильно купали в реке, чтобы они указали разъярившимся крестьянам место, где будто бы они спрятали дождь...» (из той же книги).
    Аналогичная ситуация произошла в Новогрудском уезде в селе Окопович, на территории современной Белоруссии, где летом 1855 года случилась засуха. В той местности царило поверье, что вызвать дождь можно, если закопать живьем старуху. В один из дней в Окоповиче хоронили детей, и собравшаяся толпа затолкала к внукам в могилу их бабушку. Совершившие это преступление получили по 12 лет каторги (из той же книги).
    • нет
    • 0
    • +13

    25 комментариев

    avatar
    Вот скажите, население, которое добровольно привилось в количестве только 10%, так как «эти власти точно что–то мудрят с этой прививкой» и то, что проголосует в сентябре за «Единую Россию» ну никак не менее 75–ю процентами — это точно один и тот же народ?
    0
    avatar
    Понеслось…

    0
    avatar
    роль Киева Воронеж будет исполнять?
    +1
    avatar
    роль Киева Воронеж будет исполнять?
    Надеюсь, что не Минск.
    Над Киевом оно как то сцыкотно, Порох не зря вложился…
    +1
    avatar
    Хотя скорее всего фейк)
    0
    avatar
    Враньё это всё. Сплошное переписывание истории. В каждой русской семье была баня. Все мылись каждый день. Не то, что французы вонючие, которые вместо бани мазались всякими шанелями.
    0
    avatar
    Враньё это всё.

    Согласна. Дело обстояло ещё хуже:

    Уже на 3-й — 4-й день необходимость заставляет роженицу встать и приниматься за работу. Отправляясь в поле, мать или берёт новорожденного с собой, или же оставляет его дома на попечение няньки. В некоторых хозяйствах родильница идёт на другой (!) день после родов. Можно себе представить, в каком ужасном положении находятся спелёнутые дети, завёрнутые в пропитанные мочой и калом пелёнки, и это к тому же в летнюю жаркую пору. От такого мочекалового компресса и от жары «кожа под шейкой, под мышками и в пахах сопревает, получаются язвы, нередко наполняющиеся червями». Ребёнок дышит всё время душным смрадным воздухом, да иногда и пути входа воздуха непроходимы и часто ноздри закупориваются мухами и личинками их. Ребёнку оставляется так называемая соска и жёвка. Первая, обыкновенно, представляет из себя коровий рог, к свободному открытому концу которого привязан коровий сосок, покупаемый или в Москве в мясных рядах, или у местных мясников в деревнях. Конечно, всякому понятно, что такая соска необходимо должна гнить и этот кусок гнили, безразлично, будет ли он мыться или нет, находится почти целый день во рту ребёнка. «Молоко, проходя через этот вонючий, мёртвый кусок, естественно пропитывается всею заключающеюся в нём гнилью, и затем эта отрава идёт в желудок ребёнка». В тех же хозяйствах, где коров нет, следовательно, и молока нет, кормление ребёнка происходит при помощи жёвки, которая состоит из жёванного хлеба, каши или чего-либо подобного, завёрнутого в тряпку или завязанного в узелок. Затем пальцами придают этому комку в тряпке коническую форму, и приготовляющий, взяв в рот эту конической формы тряпку, обильно смачивает её своей слюной, после чего эта «соска» попадает в рот ребёнка. И вот, несчастные дети, с такими-то «сосками» лежат целыми днями, всасывая в себя кислый сок из разжёванного хлеба и каши, глотая почти только одну свою слюну и таким образом, голодая и испытывая сильную жажду. © Доклад в соединённом собрании Общества Русских Врачей, Общества Детских Врачей в Петербурге и Статистического отделения Высочайше утверждённого Русского Общества охранения народного здравия, 22-го марта 1901 г.

    Не то, что французы вонючие, которые вместо бани мазались всякими шанелями.

    25 октября 1727 г. начальство Казенного двора, в котором хранилась древняя золотая и серебряная посуда и все царские драгоценности, сделало следующую запись в Журнале Оружейной палаты: «От старого и доимочного приказов всякой пометной и непотребный сор от нужников и от постою лошадей, подвергает царскую казну немалой опасности, ибо от того является смрадный дух, а от того духа Его Императорского Величества золотой и серебряной посуде и иной казне ожидать опасной вреды, отчего б не почернела».

    После смерти Петра Кремль был так загрязнен, что перед каждой коронацией — а цари в этот период сменялись часто — площадь между соборами, перед Красным крыльцом приходилось с трудом очищать от камней, сора и нечистот. Деревянные мостовые Москвы в XVII-XVIII вв. были настолько занесены грязью, что во время крестных ходов и выездов царей впереди шли специальные метельщики (до 130 человек), очищавшие дорогу.

    Единственным средством, повышавшим санитарию и способствовавшим благоустройству города, служили, как это ни грустно, другие стихийные бедствия — пожары.

    А вот что писала в 1871 г. газета «Русская летопись» о центральной части города: «С какой стороны ни подойдешь к ней, страшное зловоние встречает вас на самом пороге. Идем по запаху. Вот Красная площадь и на ней монумент освободителей России в 1612 г. Вокруг него настоящая зараза от текущих по сторонам вонючих потоков. Около памятника будки, на манер парижских писсуаров; к ним и подойти противно. Ручьи текут вниз по горе около самых лавок с фруктами». С внутренних дворов «нередко целые ручьи вонючих нечистот текут прямо на улицы… Отхожие места сколочены из дерева, насквозь прогнившего и пропитанного нечистотами, дезинфекции не проводится никакой… Москва завалена и залита нечистотами внутри и обложена ими снаружи...»

    Свалки нечистот были устроены примитивно, и запах от них еще в конце 90-х гг. издалека давал о себе знать подъезжавшим к Москве пассажирам Казанской и Курской железных дорог. Только в конце XIX в. кое-где стал применяться пневматический способ извлечения нечистот из ям, и то только жидких. Густые или вычерпывались, или же, в зимнее время, выкалывались и в замороженном виде удалялись из города. Но вывозка шла плохо, и огромное количество всякого рода нечистот оставалось в городе. Домовладельцы, чтобы избавиться от них, устраивали незаконные спуски в водосточные трубы, спускали в естественные протоки во время дождей прямо на улицы, распространяя зловоние и загрязняя водоемы и даже Москву-реку. Бани, фабрики и бойни занимались тем же.

    Согласно расчетам, приведенным в Практической строительной памятной книжке (СПб., 1911 г.), продукты жизнедеятельности одного жителя Петербурга в год в среднем составляли: густых извержений 2,07 пуда, жидких извержений 26,12 пуда — всего 28,20 пуда; кухонных отбросов, золы, жидких помоев 667,95 пуда. Всего на одного человека приходилось нечистот — 702,56 пуда в год. Вывозом нечистот, снега и мусора занимались в основном крестьяне окрестных деревень, где «золото» в качестве удобрения вываливалось на скудные пашни. Вывозить нечистоты разрешалось только по ночам, чтобы не беспокоить обывателей. Немало доставалось и Финскому заливу: «В течение 5-6 навигационных месяцев ежедневно целая флотилия золотарных лодок спускает в воды взморья груды слежавшихся месяцами в выгребах разлагающихся экскрементов, и все это золото прочно и безвозвратно оседает на месте». © ИЗ ИСТОРИИ КАНАЛИЗАЦИИ МОСКВЫ И ПЕТЕРБУРГА
    0
    avatar
    Да что тут история.
    Никогда не забуду туалет на Курском вокзале в Москве в конце 70-х. Надежный поиск по запаху, идти можно с закрытыми глазами. Бетонные полы с коническими сужающимися книзу дырками. Кучки рядом с дырками. Запах, режущий глаза. Выцарапанная ножичком надпись на дверце «как горный козел на вершине Кавказа сидишь, ты, чудак, на краю унитаза».
    А вы говорите история, позапрошлый век, французы©.

    Или взять туалет Минского ЖД вокзала. Он нормально функционировал может быть неделю после открытия. Вначале появился стойкий запах мочевины, затем исчезли импортные чаши, и все стало превращаться в туалет Курского вокзала.
    Что-то изменилось в лучшую сторону там сейчас? — не был уже лет десять. Порадуйте, скажите что не прав.
    0
    avatar
    Бетонные полы с коническими сужающимися книзу дырками.

    Очень интересная технология. Им надо снова взять её на вооружение — пока искала, как это выглядело, прочитала, что на их столичных вокзалах вынуждены были поснимать с унитазов сиденья, потому что они помогают россиянам удерживать равновесие, когда те залезают сверху с ногами. Медицинская бригада уже устала бегать в уборную, чтобы оказать помощь.

    Кучки рядом с дырками.

    А, чёрт… Стены-то как? Расписаны широкими мазками?
    0
    avatar
    А, чёрт… Стены-то как? Расписаны широкими мазками?

    Думаю да. Раньше хоть солому в туалетах вешали на гвоздик около дырки, а ща и гвоздики спёрли.
    0
    avatar
    Раньше хоть солому в туалетах вешали на гвоздик

    Я так понимаю солома — русское всё. Её и в хлеб добавляли, и на гвоздик в туалет вешали.

    а ща и гвоздики спёрли.

    До конца XIX века категория «собственность» — ключевая в понимании воровства как социального и экономического явления — была прерогативой высших сословий. У низших же представления о различии «мое — не мое (чужое)» толком и не сложились — сказались вековые традиции крестьянской общины. Между тем, именно социальные низы в течение первой половины XX века заместили в обществе представителей дворянства и просвещенного разночинства. Соответственно, старые моральные представления советское, а от него — сегодняшнее российское общество унаследовало скорее от морали, присущей русским рабочим и крестьянам конца XIX – начала XX века. © Московия: обычай воровства
    0
    avatar
    У низших же представления о различии «мое — не мое (чужое)» толком и не сложились — сказались вековые традиции крестьянской общины.
    Бред.
    Все прекрасно понимали, что такое собственность. Даже у раба до 1961-го года — крестьянина было это понятие. Он принадлежал барину, но собственность даже тогда у него была.
    Община это про собственность на землю, там да, были вопросы.
    0
    avatar
    Бред.
    Все прекрасно понимали,

    А чё ж не понимали. Понимали, конечно:

    «Были в ходу и нелетальные телесные наказания (кнут, батоги), и членовредительство (отсечение руки, ноги, урезание носа, уха, губы, вырывание глаза, ноздрей). А тюремное заключение назначалось не так часто. Доминировала функция устрашения.»

    что такое собственность.

    «Масштабы воровства были такими, что с ними смирялись даже императоры. Екатерина II в частном письме от 12 апреля 1775 года как бы отшучивается, чтобы не заплакать: «Меня обворовывают точно так же, как и других; но это хороший знак и показывает, что есть что воровать».»

    Он принадлежал барину



    , но собственность даже тогда у него была.

    Да — мышиные гнёзда в соломе в горнице.
    0
    avatar
    А чё ж не понимали. Понимали, конечно:
    Я не понял что вы тут пытались опровергнуть и моих слов.
    Крестьяне были бесправными, никто не отрицает. Но понятие про собственность имели.
    Дом был свой, лошадь своя. Ну как сейчас хата и тачка. Собственности на землю не было. Ну так у нас с вами тоже земли в собственности нет :)
    0
    avatar
    Я не понял что вы тут пытались опровергнуть и моих слов.

    Имущества было мало, на мой взгляд — вообще ни*** не было, и им точно так же могли распорядиться, как и крестьянами — иногда не до законов. Посмотрите какие обороты Вы употребляли — «были бесправными» и «понятие собственности», это называется «свободен, как муха в самолёте». Могу ещё объяснить на примере детей — бывает родители дарят им подарки, а потом забирают, в качестве наказания, с аргументом «это я тебе подарил». Вот приблизительно такое же чувство «собственности» формировалось и у крестьян — ты владеешь, но у тебя могут забрать. Выражение «мое — не мое» я именно так поняла. Что касается общины — Вас в детстве принуждали делиться игрушками? Вот это то самое древнее г*вно, когда понимаешь, что ты не владеешь своим имуществом.

    Могу привести интересную историю:

    В 1815 году владелец Холуницких металлургических заводов Яковлев купил у вятских помещиц Свешниковой и Рохенберг 381 душу крестьян (с их семьями, домами и землей). Крестьянам было объявлено, что они будут переселены на заводы, где получат новые дома, землю, домашний скот. За работу на заводе они будут получать жалование и провиант. Крестьяне отправили к Яковлеву посыльного с предложением выплатить всю ту сумму, которую Яковлев потратил на их приобретение (т.е. хотели и имели возможность выкупиться). Яковлев отказал — крестьяне взбунтовались. Вооружились дубинами и избили приказчика. Кроме мужиков в бунте активное участие приняли бабы и девки.
    Кроме того крестьяне отправили посыльного в Петербург с жалобой царю.
    Из Вятки к бунтовщикам была послана команда в 100 солдат. Вблизи своих деревень 500 крестьян напали на солдат, избили их и закопали в сугробы. Один солдат был убит, девятерых покалечили. Затем к бунтовщикам прибыли уже вятский губернатор фон Брадке и окружной генерал князь Урусов. Начались переговоры. Генерал Урусов предложил крестьянам амнистию за бунт и отсрочку в переселении, если они успокоятся и подчинятся. Крестьяне согласились.
    Тем временем их жалоба дошла до комитета министров. Губернатору было предписано убедиться, всем ли потребным снабжают переселенных, он посетил завод и нашел их положение удовлетворительным. После этого многие переселенные сбежали с завода, явились на прежнее место жительства, были пойманы и снова водворены на завод. Крестьяне подали вторую жалобу на Высочайшее имя. Для следствия по делу из Петербурга в Вятку был отправлен флигель-адъютант полковник Панкратьев. Он выяснил, что положение крестьян тяжко для них тем, что на прежнем месте они привыкли к достатку и спокойной жизни, а здесь их заставляют работать по 10-12 часов в день на тяжелых работах. Жалование на заводе приличное, но и цены в заводской конторе велики. Из опасения побегов у крестьян отняты все лошади и все их деньги, причитающиеся им за прежнее имущество. Новые дома для них построены, но опять же из опасения побегов крестьян держат вблизи завода по 2-3 семьи в доме. Далее в рапорте Панкратьева на имя царя было сказано следующее: «Рассматривая все сии обстоятельства, хотя и нельзя особенно ничего опорочить в действиях г. Яковлева, но нельзя не согласиться, что состояние сих несчастных переселенцев весьма бедственное и что участь их весьма похожа на участь негров, кои томятся в американских плантациях».
    История завершилась тем, что Яковлеву царским указом было предписано устроить крестьян соответственно их привычному положению (поселить в новых домах — дом на семью, выделить по корове и проч.), понизить цены в конторе или же повысить жалование, выдать крестьянам все причитающиеся им деньги за их прежнее имущество. По проведению расследования четверо из крестьян были биты кнутом и отправлены в Нерчинск на каторгу.
    0
    avatar
    Вы, Liantsina, очень молоды, период Вашей жизни ассоциирован уже с унитазами и сиденьями (sic!)

    PS Вот опять меня задела туалетная тема. Наверное, потому что вопрос вроде мелкий, но, как было написано в одном туалете на стене — вырезка из газеты «Правда» — «Каждое большое дело начинается с малого!»

    Впрочем, воспоминания соответствуют названию темы )
    0
    avatar
    «Каждое большое дело начинается с малого!»

    В смысле -Хотел по малому, а сходил по большому?
    0
    avatar
    период Вашей жизни ассоциирован уже с унитазами и сиденьями (sic!)

    А горшок? У меня был!

    Вот опять меня задела туалетная тема.

    Нормально, мы про русских разговариваем.

    Впрочем, воспоминания соответствуют названию темы )

    Спасибо Папе-Фи — дал нам возможность выговориться.
    0
    avatar
    Или взять туалет Минского ЖД вокзала.///
    Порадуйте, скажите что не прав.
    Порадую. Чего ж не порадовать хорошего человека.
    Пару лет назад чисто из любознательности посетил. Как чувствовал, что кто-нибудь когда-нибудь поинтересуется. А тут – раз! – я живой свидетель и очевидец. Докладываю. Сантехника человеческая. Чистенько, плиточка, турникет, тетечка на страже. Всё удовольствие – 50 копеек. Как сейчас – не знаю.
    0
    avatar
    Или взять туалет Минского ЖД вокзала.

    Вы поставили меня в тупик. Сейчас уже даже вспомнить не могу, где на ЖД вокзале находится туалет.

    Что-то изменилось в лучшую сторону там сейчас?

    Нашла статью 2019 года: Просто космос! Посмотрите, как отремонтировали туалет на вокзале. Я это не застала.

    Вот короткое видео 2017 года, я так понимаю, что так было.

    0
    avatar
    Или взять туалет Минского ЖД вокзала. Он нормально функционировал может быть неделю после открытия. Вначале появился стойкий запах мочевины, затем исчезли импортные чаши, и все стало превращаться в туалет Курского вокзала.
    Нормально он функционирует и всегда фунциклировал. Не знаю какой такой вы промежуток нашли. Я по работе там часто бывал, ничего похожего не наблюдал.
    0
    avatar
    Понятие нормы может отличаться у разных людей.
    Туалет должен быть самым чистым местом в учреждении, заведении, доме, квартире.
    Хороший Туалет — то место, где всегда хочется попросить гуманитарного убежища.

    Считать нормальным состояние туалетов в РБ, особенно в «визитках страны», коим является Минский ЖД вокзал, — грустный симптом.
    0
    avatar
    Понятие нормы может отличаться у разных людей.
    Для вас РФ норма? Для вас лично.
    0
    avatar
    С праздником вас!

    twitter.com/i/status/1407339067969245192
    +2
    avatar
    С праздником вас!

    Она сказала:
    «Очень важный день — 22 июня.

    С праздником всех наступающих
    +1
    У нас вот как принято: только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут делиться своим мнением, извините.