История
  • 1125
  • Великие князья Великого Княжества Литовского. Часть вторая: Гедимин, Ольгерд, Ягайло

    В. К. Чаропко Великие князья Великого Княжества Литовского

    Гедимин (1316–1341)
    Ю. Озембловский. Гедимин. 1841 г.

    Жизнь и правление Гедимина из-за отсутствия достаточного количества исторических источников также окутаны тайной. Те немногие сведения, что дошли до нас, не дают полного представления о Гедимине. Может быть, ярче всех характеристик о Гедимине говорят его дела?

    Если их проанализировать, то перед нами предстает незаурядная личность правителя Великого Княжества Литовского — мужественного борца с врагом, талантливого полководца, рассудительного политика. С Гедимином историки связывают начало возвышения Великого Княжества Литовского.

    В белорусских летописях Гедимин назван сыном Витеня. Долгое время так и считалось. В XIX веке, когда были опубликованы «Ливонские акты», выяснилось, что в письме рижского магистрата к Гедимину в 1323 году он назван братом Витеня. Так вот документ исправил ошибки летописей и хроник.

    Почти ничего не известно о деятельности Гедимина до его великокняжеского периода. Где был, чем занимался? Только можно предположить, что он был наместником Витеня в Аукштайтии, ибо в орденских документах он назван королем этой земли.

    С самого начала своего правления Гедимину пришлось вести войну с крестоносцами. Орден по-прежнему с огнем и мечом наступал на Великое Княжество Литовское. Зимой 1316 года маршал Генрих фон Плоцке совершил поход в пограничную волость Пастовия, убил и взял в неволю 500 человек. Поход повторился — теперь на Жемайтскую волость Меденике, куда маршал привел множество прибывших из Германии пилигримов. Еще один отряд разорил предместье замка Бисена, а весной крестоносцы захватили и сам замок. Летом они вновь напали на Меденике. И это только за один год. Орден настойчиво стремился завоевать Жемайтию, чтобы объединить свои прусские и ливонские земли.

    Тактика была простой, но эффективной — превращение Жемайтии в пустыню.

    Крестовые походы на Жемайтию происходили в 1317–1319 годах. В 1320 году орденское войско во главе с воинственным Генрихом фон Плоцке вновь выступило на Жемайтию. По словам «Хроники Литовской и Жмойтской», крестоносцы разделили «войска свои натрое, всю землю Жмойтскую огнем и мечем сплюндровали и завоевали без отпору и Юрборку замку добыли». После крестоносцы взяли штурмом Ковно и сожгли его.

    Гедимин вместе с войском стоял между Юрборгом и Ковно и ждал подхода дружин из Полоцка и Новогородка. И только когда подоспела помощь, великий князь выступил против крестоносцев. Возле местечка Жеймы 27 июля вражеские войска встретились. Первыми битву начали крестоносцы. Вооруженные ручницами, они открыли огонь. Им градом стрел ответили татары, которые стояли впереди войска Гедимина. Но, не выдержав натиска закованных в броню рыцарей, они отступили. Поверив в легкую победу, крестоносцы погнались за татарской конницей и попали в засаду, где с главными силами был Гедимин. Завязалась кровавая сеча… «А так немцы зброею, а литва хибкостью перемагала, копиями, мечами, потисками срогую битву з обу сторон ведучи, крик людей, громот збройных, рзане коней, звук труб и бубнов», — рассказывает «Хроника Литовская и Жмойтская». В самый разгар битвы в тылу у рыцарей восстали жемайты, находившиеся в орденском войске. «Замешалися немцы зараз, обачивши несподеванную здраду», а этого хватило, чтобы отряды Гедимина перешли в наступление. Новогородский и полоцкий полки ударили по флангам. Но и трусливое бегство не спасло рыцарей. Литвины гнали врага, «биючи, стинаючи, колючи, стреляючи, топячи и имаючи так, иж на килканадцеть миль по дорогах и полях трупу немецкого полно было». Погибло 29 рыцарей и 220 воинов. В битве пал и Генрих фон Плоцке. О больших потерях крестоносцев пишет и Петр Дусбург: «Прочие, блуждая в пуще много дней и ночей, вернулись, ослабев от голода». Два года после этого поражения Орден не нападал на Литву, и только в 1322 году, когда на помощь пришли рыцари из Силезии и Богемии, крестоносцы опустошили волости Вайкен, Руссигену и Ариогалу в Жемайтии, «разрушая огнем и мечом как замки, так прочие строения, они устроили такое побоище людей тех, что даже мочащийся к стене там не уцелел». Но и литвины действовали «огнем и мечом». Давид Городенский разорил в Ливонии Дерпское епископство. Погибло и было уведено «в вечный плен» пять тысяч христиан.
    Лидский замок. Рисунок М. Бектенеева. Реконструкция М. Ткачева. XX в.

    Так началось правление Гедимина. Одной из главных задач для него было создание мощной оборонительной линии, опираясь на которую можно было отбивать нападения крестоносцев. Очевидно, что у государства хватало материальных и людских ресурсов для реализации этой нелегкой задачи. Гедимин понимал, что положение требует напряжения всех сил. Он начинает строительство каменных замков по линии Троки, Вильно, Медники, Городно, Новогородок, Лида, Крево, Мядель. Со всех концов государства собирали строителей, княжеские тивуны сгоняли простой люд насыпать валы, копать рвы, тягать камни. Через столетия народ помнил об этих грандиозных стройках, и с тех пор еще живут выражения: «Каб цябе закатали у Вшьню горы капаць!» или «Каб ты на Крэусю замак каменне цягау!».

    Где-то в это время Гедимин переносит столицу Великого Княжества из Новогородка в Вильно и строит там, на Кривой горе, замок. Уже в 1323 году Вильно в Гедиминовых грамотах называется королевским городом. Считается, что именно Гедимин основал этот город. «Хроника Литовская и Жмойтская» повествует: «И в малых часех поехал после того князь великий Кгидимин в ловы от Трок за чотыри мили, и найдеть гору красную над рекою Вильнею, на которой знайдеть звера великого тура, и вбъеть его на той горе, где тепер зовуть Туря гора. И вельми было позно до Троков ехати, и станеть на луцэ на Швинторозе, где першых великих князей жыгали, и обночовал тут. И спечи ему там, сон видел, што ж на горе, которую зывали Крывая, а тепер Лысая, стоить волк железный великий, а в нем ревуть, як бы сто вильков. И очутился от сна своего и мовить ворожбиту своему именем Лиздейку, который был найден ув орлове гнезде, и был тот Лиздейко у князя Кгидимина ворожбитом найвышшым, а потом попом поганским: „Видел, дей, есми сон дивный“. И споведал ему все, што ся ему у во сне видело. И тот Лиздейко мовить господару: „Княже, волк великий жэлезный знаменуеть — город столечный тут будеть, а што в нем внутри ревуть, то слава его будеть слынути на весь свет“. И князь великий Кгидымин назавтрее ж, не отеждчаючи, и послал по люди и заложыл город, один на Швинторозе Нижний, а другий на Крывой горе, которую тепер зовуть Лысою, и нарячеть имя тым городом Вильня».

    Красочное предание. Но орденский посол Кондрад Кибург, побывавший в 1397 году в Вильно, писал в своем дневнике, что сон про волка увидел Лиздейко, который рассказал о нем великому князю. Верховный жрец был заинтересован в том, чтобы его резиденция Кривич-город стала столицей.

    Историки В. Голубович и Е. Голубович на основе археологических раскопок установили, что Кривич-город находился на горе Кривой. По мнению историков, стародавнее городище Вильно под названием «Кривич-город» существовало уже в XI–XII веках, когда Полоцкому княжеству принадлежала часть литовских земель. Но, по данным археологии, поселение кривичей располагалось и на левом, восточном берегу реки Вилии. Возведенный Гедимином на Кривой горе замок защищал это поселение с запада. Поэтому орденский хронист Виганд Марбурский и назвал Вильно славянским городом. На перенос столицы повлияло и военное положение Вильно. Кибург писал: «В военном отношении положение города превосходно, в нем можно защищаться при незначительных укреплениях: многочисленные возвышения, ущелья и глубокие овраги доставляют весьма удобные случаи для нападения на осаждающих. При таком положении можно осаждающего впустить в город и, окружив, вырезать до последнего человека; был бы только гарнизон мужествен и верен и при том хорошо предводим — Вильне невозможно нанести особенного вреда. Из этого следует, что не сон о железном волке и не предсказание чернокнижника дали Гедимину мысль основать здесь столицу государства, но знание военного дела, причем не могли укрыться выгоды местоположения. Гедимин был великим полководцем своего времени и достоин нашего подражания, хотя он и язычник». Из всех этих фактов следует, что и до Гедимина в этой местности существовало городище, а он всего лишь построил там замок.
    М. Э. Андриолли. Жрец Лиздейко объясняет Гедимину его сон. 1882 г.

    Гедимину еще приписывают завоевание в 1320 году Галицко-Волынского и Киевского княжеств. Об этом сообщается в белорусских летописях XVI века. Русский историк Н. Карамзин считал, что рассказ о походе в 1320 году Гедимина на Волынь и Киев — вымысел летописцев. Современные Гедимину исторические документы не упоминают об этом походе, и все же отрицать возможность похода Гедимина на Волынь и Киев нельзя. Вероятно, татарский набег в 1324 году на Литву был вызван этим походом. Но ни Киев, ни Волынь не были завоеваны Гедимином.

    Победить Орден только оружием было невозможно, и Гедимин это хорошо понимал. В Ливонии тем временем происходили благоприятные для Гедимина события. Вновь рижане и рижский архиепископ начали борьбу с ливонскими рыцарями за свободу Риги от орденской власти. Тут и возникла у рижан мысль обратиться к Гедимину с просьбой о помощи. В 1322 году рижское посольство прибыло в Вильно. Гедимин охотно принял предложение рижан заключить с ними союз. Послам удалось уговорить великого князя обратиться к папе Иоанну XXII с посланием, в котором он бы показал кровавый характер Ордена и пообещал крестить Литву. Гедимин отправил папе послание, в котором писалось: «Найвысшему отцу, папе Иоанну, первосвященнику римского стола, Гедимин, король литвинов и многих русинов.
    М. Э. Андриолли. Строительство замка Гедимина в Вильно. 1882 г.

    Мы уже давно слышали, что все последователи христианской веры должны подчиняться вашей воле и отцовской власти и что сама католическая вера направляется заботой римской церкви, поэтому этим посланием мы сообщаем вашей милости, что наш предшественник король Миндовг со всем королевством принял христианскую веру, но из-за возмутительных несправедливостей и многочисленных измен братьев Тевтонского ордена все отступились от веры, так и мы из-за обид, что нам делают, до сегодняшнего дня находимся в ошибках наших предков. Наши предшественники неоднажды присылали для заключения мира к господам рижским архиепископам своих послов, которых они (тевтоны) немилосердно убивали, как это свидетельствуют случаи во времена господина Исарка, что от особы папы Бонифация содействовал установлению мира между нами и братьями Тевтонского ордена и отправил нам свое послание; но когда послы от господина Исарка возвращались, то по дороге одних убили, других повесили или заставили утопиться.

    Также предшественник наш, король Витень, направил послание господину легату Франциску, архиепископу Фредерику с просьбой прислать ему двух братьев Ордена миноритов, давая им место и построенную церковь. Узнав об этом, братья прусские Тевтонского ордена послали окружными путями отряд и сожгли эту церковь.
    Папа Иоанн XXII. Гравюра XVII в.

    Также они захватывают господ архиепископов, и епископов, и клериков, как свидетельствует случай с господином Иоанном, которого убили в курии во времена папы Бонифация, и с господином архиепископом Фредериком, которого они обманом изгнали из церкви: и со случая с одним клериком господином Бертольдом, которого они в городе Риге немилосердно убили в его доме.

    Также они опустошают земли, как свидетельствует пример Земгалии и многих иных. Но говорят они, что делают для того, чтобы защитить христиан.

    Святой и уважаемый отец, мы с христианами вели борьбу не для того, чтобы погубить католическую веру, но чтобы противостоять несправедливости, как делают короли и князья христианские; это ясно, потому что у нас живут братья Ордена миноритов и Ордена праведников, которым мы дали полную свободу крещения иных обрядов.

    Мы, уважаемый отец, написали вам это потому, чтобы вы знали, почему наши предки впали в грех неверности и неверия. Но теперь, святой и уважаемый отец, мы старательно молимся, чтобы вы обратили внимание на наше бедственное положение, поскольку мы готовы, как и другие христианские короли, за вами во всем идти и принять католическую веру, только б нас ни в чем не притесняли названые палачи, а именно магистры и братья». Вот он голос оправдания «язычества» литвинов, история их драматического противостояния грабительскому Тевтонскому ордену, который своими разбойничьими нападениями на Литву отвращал их от христианства, как от веры своих врагов. Гедимин хотел, чтобы Европа узнала правду о тевтонских рыцарях.

    Прошел год, а папа Иоанн XXII не ответил на грамоту Гедимина.

    Тем временем в Европе появились новые грамоты Гедимина. В послании горожанам Любека, Штральзунда, Бремена, Магдебурга, Кельна от 25 января 1323 года Гедимин приглашал их в Великое Княжество, обещал наделить землей, дать магдебургское право, освободить купцов от пошлин, а священникам — строить костелы и свободно проповедовать Божие слово. «Ибо наше желание теперь — никому не делать вреда, но всем помогать и укрепить союзом мир, братство и настоящей любовью со всеми верующими Христовыми», — писал Гедимин. Во второй грамоте от 26 мая 1323 года он уверял: «Клятвою обещаем вам всем, что установим такой мир, которого христиане никогда не знали». В этих словах — мечта Гедимина, политика и человека, к которой он искренне всем сердцем стремился, мечта о мире.

    Наконец 6 августа 1323 года в Вильно прибыло совместное посольство от рижского архиепископа и магистрата, датского правителя Ревельской земли и представителей Ливонского ордена. Послы интересовались у Гедимина, исполнит ли он обещание. Великий князь уклонился от прямого ответа. «Как скоро приедут ко мне послы от папы, которых я жду каждый день, тогда все будет известно. Что я имею теперь на своем сердце, то знает Бог и я сам. От моих отцов я слышал, что папа есть наш общий отец, ближние за ним — архиепископы, затем иные епископы. Каждому человеку я позволяю жить в моей земле по его обычаю и по его вере». Такое впечатление, что Гедимин или передумал принимать католическую веру, или сомневался в правильности своего решения, и для этого возникли серьезные причины. Как только стало известно о желании Гедимина крестить Литву, против него выступили жемайтские феодалы. Они угрожали великому князю захватить его вместе с семьей и с помощью крестоносцев прогнать из государства или убить. Крестоносцы умело использовали недовольство жемайтов и подбивали их против Гедимина. Одновременно Орден предлагал Гедимину взятку в 1000 марок, лишь бы он крестился от орденских священников: тем самым епископство Литвы оказалось бы r юрисдикции орденской митрополии. Гедимин отклонил это предложение, хорошо понимая, куда клонят крестоносцы: подчинить Литву Ордену через костел.

    Нужный мир с Ливонией Гедимин заключил. Причем, по «Хронике» Вартберга, Гедимин силой заставил ливонских послов подписать мир, «в противном случае они увидят, удастся ли им выбраться из его земли». Этот аргумент доходчиво подействовал на послов, и 2 октября они заключили мир, который признал и Ливонский орден. А папа Иоанн XXII 31 августа 1324 года утвердил его.

    Но Орден не соблюдал мирного договора. В 1323 году ливонские рыцари ходили к Мяделю, где опустошили его околицы. «Также они разорили Полоцкую землю и через 40 дней вновь разорили ту же землю, жестоко убили восемьдесят человек, а некоторых повели с собой», — сообщал рижскому магистрату Гедимин.

    И вот, наконец, приехали папские легаты. 3 июля 1324 года Гедимин принял их в своем Виленском замке.

    Гедимин, поняв, что крещение Литвы не принесет желанного мира с Орденом, а только приведет к разладу с Жемайтией и православным населением государства, отказался от своих намерений. «Я ничего подобного писать не приказывал. Если же брат Бертольд так написал, то пусть ответственность за эту ложь падет на его голову. Если бы я когда-либо имел намерение креститься, то обратился бы за этим к дьяволу, а не к вам. Я действительно говорил, как написано в грамоте, что буду почитать папу, ибо он старше меня, и господина архиепископа я также уважаю, как отца, ибо он старше меня, а моих сверстников я буду уважать, как братьев, а тех, кто моложе меня, как сыновей. Я не запрещаю христианам служить Богу по их обычаям. Русинам — по своему, а мы служим Богу по нашим обычаям, и у всех один Бог. Что вы мне говорите о христианах? Где больше несправедливости, насилия, жестокости и излишества, чем у христиан, особенно у тех, которые кажутся благочестивыми, как, например, крестоносцы, которые совершают всякое зло… С тех времен, как появились тут эти христиане, они никогда не исполняли то, что обещали в своих клятвах. В прошлом году были тут послы вашей земли; с общего согласия, без всякого принуждения они заключили мир с нами и от имени всего христианства подтвердили договор клятвой, целовали крест и не выполнили того, что было скреплено клятвой. Они убили моих послов, которых я послал для утверждения мира, и не только их одних, но и многих других, и много раз они убивали, брали в плен, держали в тяжелой неволе — я не верю более их клятвам», — ответил Гедимин.

    Заслуживает уважения редкая по тем временам веротерпимость Гедимина, особенно человечная в сравнении с воинственностью к другим конфессиям и религиям папской курии и крестоносцев. Следует согласиться с историком В. Василевским, который писал: «Чтобы прийти к сознанию о единстве Верховного существа, которому одинаково служат и поклоняются каждый по-своему — и польский католик, и православный русский, и литовский язычник, для этого Гедимин должен был стать выше своего язычества и даже выше своего времени».

    Гедимин болезненно переживал крах своих надежд. Вероятно, был он человеком эмоциональным и не мог сдержать чувства разочарования и обиды. Послы свидетельствуют: «После мы услышали от какого-то брата Ордена миноритов, будто бы одна женщина из приближенных к королеве сообщила ему, что, когда мы там были и после того, как ушли с приема, король на всю ночь удалился в свою опочивальню, взяв с собой свояка Ерудоне, и горько плакал, и, перестав, начинал вновь, и вроде бы каждую ночь он делал так трижды и, как эта женщина предположила, он делал это потому, что он должен отказаться от своего первоначального решения».

    По-прежнему Орден не собирался соблюдать мир с Великим Княжеством Литовским и планировал поднять против него Европу. Активизировал политику и Гедимин. Князем в Пскове был избран городенский староста Давид, который в 1322 и 1323 годах отбил от города ливонских рыцарей и разорил Дерптскую и Ревельскую земли. Гедимин в 1325 году заключил мир с польским королем Владиславом Локеткой, скрепив его браком своей дочери Альдоны с сыном Локетки Казимиром. Был заключен мир с Новгородом. Гедимин еще раз подтвердил свое желание сохранить мир. Посол Лесий заявил в Риге магистру и рижским властям, что «король наш желает строго почитать мир, если только не будет вынужден необходимостью отказаться от этого, защищаясь от своих врагов, вражеским нападениям которых мы, как известно, все время подвергаемся». Видимо, именно Лесий («один знатный литвин, будто бы второй после короля», по Дусбургу) официально передал от имени Гедимина прелатам и легатам, что они никогда не дождутся никакой грамоты о согласии короля на крещение свое или своих людей, и добавил, что этот король силой богов своих поклялся, что никогда не примет иного вероисповедания, чем то, которому следовали его предки.

    Великий князь Гедимин в глазах Европы оставался князем язычников, что и оправдывало войну Ордена против Великого Княжества Литовского. Но Гедимин создал против Ордена коалицию, в которую вошли Польша, Рига, Новгород, Псков. Теперь уже он переходил в наступление на Орден.

    В 1326 году начались совместные действия Великого Княжества Литовского и Польши. Польское войско и дружина в 1200 всадников Давида Городенского дошли до Франкфурта-на-Одере. Маркграф Людовик Бранденбургский вынужден был надолго отказаться от своих планов завоевания Западного Поморья и поддержки Ордена. В ответ прусские рыцари в 1328 году разорили Городенскую землю, сожгли предместья двух замков в Жемайтии, а в 1330 году напали там на предместье замка Гедимина и сожгли его. Война принимала затяжной характер и требовала от Гедимина поиска путей сдерживания орденского наступления.

    Гедимин вновь воспользовался враждой рижан с ливонскими рыцарями. Рижане обещали Гедимину передать епископские замки. Но когда Гедимин в апреле 1329 года пришел в Ливонию, то узнал, что замки захватили крестоносцы. Взбешенный Гедимин накинулся на послов с угрозами. Но те пообещали ему в утешение, что поведут его туда, где он может нанести большой вред Ордену. В самом деле, проводники показали Гедимину богатые ливонские владения, которые литвины разорили и нанесли Ордену убытки более чем на 6000 марок серебра.
    В. Ляхор. Бой дружины Давида Городенского с крестоносцами. 2010 г.

    В описании Вартберга Гедимин выглядит свирепым язычником. Так, в приходе Пейстеле «король со своими братьями в течение двух ночей пользовались церковью как конюшнею для своих лошадей и совершали бесчисленные постыдные дела». Для нас ценным является упоминание Вартберга о братьях Гедимина, вероятно, Воине Полоцком и Федоре Киевском, что может свидетельствовать об участии в походе полоцких и киевских дружин.

    Все же ливонские рыцари подчинили Ригу и теперь не нуждались в мире с Великим Княжеством Литовским. Дважды — в 1330 и 1332 годах — они ходили на Жемайтию. А в 1333 году магистр Эбергард Мангеймский с многочисленным войском на ладьях по Двине приплыл к Полоцку. Полочане прогнали крестоносцев. В следующем году ливонские рыцари разорили Аукштайтию, убив 1200 человек. После они направились к Полоцку, откуда их вновь прогнали полочане.

    Одновременно великий князь Гедимин проводил политику объединения белорусских земель. После его смерти в 1341 году в состав Великого Княжества Литовского входили Полоцкая, Витебская, Менская, Пинская, Берестейская земли и Подляшье, а также Галицко-Волынская земля. Поэтому в грамотах Гедимин титулуется как «король Литвы и многих русинов», хоть по статусу он был великим князем, как именуется он в летописях. В исторических документах ничего не сообщается, как происходило объединение белорусских земель под властью Гедимина. А поэтому можно считать, что этот процесс носил мирный характер. Уже в 1326 году Менское княжество было в составе Великого Княжества Литовского. Менский князь Василий ездил послом Гедимина в Новгород. Посольство представлял и князь Дорогобужа и Вязьмы Федор Святославич. Это дает возможность думать, что власть Гедимина распространялась и на Смоленское княжество. Не случайно смоленский князь называл себя «молодшим братом» Гедимина, подчеркивая свою вассальную зависимость от него. Позже в 1338 году смоленский князь Иван Александрович в договоре с Ригой указывал, что заключает его «по тому докончанью, како то брат мой старейший Кетдимин и его дети Глеб и Алкерд». Таким образом смоленский князь координировал свою политику с Вильно, Полоцком и Витебском.

    Мирным путем было присоединено Витебское княжество. Гедиминов сын Ольгерд в 1318 году женился на дочери витебского князя Ярослава Васильевича Марии и после его смерти в 1320 году стал владеть Витебском. Берестейская земля и Подляшье были присоединены, вероятно, в 1323 году, когда умер последний галицко-волынский князь Андрей Юрьевич, на дочери которого был женат сын Гедимина Любарт. Но на галицко-волынское княжение претендовали сын добжиньской княгини Анастасии и Болеслав Тройденевич Мазовецкий (правнук Тройденя), племянник по материнской линии Андрея и Льва Юрьевичей, которого под держивали его отец — черский князь Тройдень и дядя — плоцкий князь Вацлав. Вероятно, они заключили договор с Гедимином и поделили галицко-волынское наследство: Болеславу доставалась Галиция и Волынь, а Гедимину — Подляшье, Берестейская и Пинско-Туровская земли. Выполняя этот договор, Гедимин послал осенью 1323 года на Добжинь дружину Давида Городенского. Добжинь был захвачен, многие деревни княжества сожжены, убито и взято в плен 20 тысяч человек. Сокрушительный удар, как отмечал Дусбург, от которого Добжиньская земля «едва ли когда-либо смогла отправиться». Этот разгром позволил Болеславу Тройденовичу стать галицко-волынским князем, а Гедимину занять Подляшье, Берестейскую и Пинско-Туровскую земли. Но, видимо, из-за этих земель между Гедимином и Вацлавом Плоцким возник конфликт. И на этот раз Гедимин решил вопрос оружием. Посланное им войско во главе с Давидом Городенским захватило Плоцк и разорило Мазовию. Вероятно, Подляшье Гедимин передал как раз Давиду Городенскому, своему зятю. А чтобы упрочить новое земельное приобретение, Гедимин скрепил союз с Болеславом Тройденовичем, выдав за него в 1331 году свою дочь Ефимию (Офку). После смерти Болеслава в 1340 году Польша захватила Галицию, а Любарт стал княжить на Волыни. Так произошел раздел Галицко-Волынского княжества, но не окончилась борьба за его наследство между ВКЛ и Польским Королевством.

    Гедимин, выгодно используя политическое положение и брачные союзы, мирно расширил границы своего государства. Политическая мудрость Гедимина проявилась в том, что при включении в свое государство новых земель он гарантировал им «старины не рушить, а новины не вводить», сохранял местные законы, права феодалов, мещан и духовенства, подсудность их местным судам, самостоятельность при заключении торговых соглашений. Это подтверждает и мирная грамота 1338 года с Орденом. Гедимин указывал в ней, что он заключает мир с согласия епископа, короля (Глеба-Наримонта) и города Полоцка и короля (Ольгерда) и города Витебска. Примечательно, что в договоре указаны и городские общины Полоцка и Витебска, значит, в этих городах сохранилось вече — орган самоуправления, контролирующий власть. Решения принимались по воле городской общины. Вече контролировало также земскую «скрыню», подати, таможенные пошлины, торговлю, издавало земские уставы. Сам выбор в правители литовских князей избавлял белорусские города от дани Золотой Орде, ибо они теперь не были под властью Рюриковичей и не входили в «Русский улус».

    В собирании земель восточных славян Гедимин столкнулся с московским князем Иваном Калитой. Политические враги Калиты искали поддержки у Гедимина. Так поступали тверские и смоленские князья, Псков и даже «великий господин Новгород». Особенно поддерживал Гедимин союзные связи с Тверью: вначале с князем Дмитрием Михайловичем, за которого в 1320 году выдал свою дочь Марию, а после его смерти в 1325 году — и с его братом Александром. Когда Калита в 1327 году захватил Тверь, Александр бежал в Псков и при поддержке Гедимина стал псковским князем. Влияние Гедимина распространилось и на Новгород, который боялся как шведской экспансии, так и жадных слуг Калиты, выгребавших из карманов новгородцев серебро для уплаты «ордынщины». В 1333 году Новгород пригласил к себе служивым князем Глеба-Наримонта и дал ему пригороды Ладогу, Ореховый, Копорье и Карельскую землю. С этим вынужден был считаться Иван Калита, поэтому заключил с Гедимином союз и в 1333 году женил своего сына Симеона на его дочери Августе. Но дружественных отношений между двумя правителями не сложилось. Каждый проводил свою политику, хоть у обоих были общие враги — Орден и Орда, заинтересованные в разжигании вражды между ними. По просьбе Калиты хан Узбек вызвал в Орду Александра Михайловича с сыном, и там их убили.

    Потерял великий князь Гедимин и свое влияние в Новгороде. Глеба-Наримонта, видимо, больше волновали дела в Полоцком княжестве, где он был князем. Он не откликался на просьбы новгородцев приехать в Новгород и правил ими через своего сына Александра. В конце концов Иван Калита в 1339 году с помощью Орды восстановил свою власть в Новгороде. Зато оставался в орбите политики Великого Княжества Литовского Смоленск, которому в 1333 и в 1339 годах Гедимин помог прогнать татарское войско, направленное Калитой.

    Последние годы своей жизни Гедимин провел в борьбе с прусскими рыцарями. Как писал Дусбург, «идя по стопам своих предшественников, все свои усилия обратил на погибель веры и христиан». Германский император Людовик Баварский в 1338 году «пожаловал» Ордену Жемайтию, Куронию, Русь и Литву и тем самым подтолкнул «божьих» рыцарей к новым завоеваниям. В 1341 году крестоносцы взяли в осаду жемайтский замок Велону. Гедимин с войском поспешил на помощь. По дороге он решил овладеть орденским замком Байербургом. Во время штурма великий князь находился в рядах своих воинов. Каменное ядро из бомбарды попало в Гедимина и убило его.

    По другим известиям, Гедимина отравили. В 1341 году великий князь, чтобы заручиться союзом с чешским королем Яном Люксембургским, хотел с его помощью крестить Литву. Вот что пишет придворный хронист чешского короля Бенеш Вейтмилийский: «В тот самый год литовский князь, желая принять христианскую веру, пригласил к себе 10 священников и много христиан. Свои же, посоветовавшись, князя отравили». Вероятно, так оно и было. Как мудрый политик, Гедимин понимал пагубность бесконечной и кровавой войны с Орденом, поводом для которой было язычество части его подданных. Первая попытка крещения не удалась из-за сопротивления их самих и крестоносцев. Теперь же, когда чешский король искал союзников против императора Людовика Баварского, который поддерживал Орден, Гедимин решил воспользоваться выгодным моментом. Но, как видим, «свои же» и отравили его.

    После себя Гедимин оставил сильную державу. Почти все белорусские земли вошли в состав Великого Княжества Литовского, и теперь с ним считались на международной арене, в частности Королевство Польское, Ливонский орден, Псковская и Новгородская республики, Великое Княжество Владимирское, ибо они почувствовали возросшую силу Великого Княжества Литовского.

    Ольгерд (1345–1377)

    Летописцы пишут о нем как о выдающемся политическом деятеле, талантливом полководце, который был «разумен и любомудр, и крепок, мужествен бяше смысл мног стяжа… тем и умножися княжениа его, якоже ни един от братии его створа, ни отец его Гедимин, ни дед его».
    А. Бозз. Ольгерд. Гравюра XIX в. с гравюры XVI в.

    Кревский князь Ольгерд Гедиминович в 1318 году женился на дочери витебского князя Ярослава Владимировича Марии, а после смерти тестя стал в 1320 году княжить в Витебске. До этого молодые жили в Можайске. Город, вероятно, достался Ольгерду по наследству от матери, смоленской княгини Ольги, сестры полоцкого князя Ивана Всеволодовича. Ольга была второй женой Гедимина и родила ему в 1296 году Ольгерда, а позже Кейстута. «Ольгерд и Кейстутей были в великой любви, и милости, и ласке», — говорится в Супральской летописи. «Братья Ольгерд и Кейстут превосходили других воспитанием, нравом, статностью, прирожденным рыцарским мужеством и многими другими знатными качествами, и потому они, более других братьев, любили друг друга», — пишет о братьях Матей Стрыйковский. Именно Ольгерд и Кейстут будут определять политику Великого Княжества Литовского, возглавят оборону своей державы и присоединят к ней новые земли.

    Был Ольгерд рассудительным и прозорливым, сдержанным в чувствах. Когда положение складывалось против него, то действовал осторожно и хитро. Мог долго ждать своего часа, а дождавшись, не сомневался, не медлил, действовал решительно и стремительно. В глубокой тайне прятал свои мысли и намерения. Не радовал себя утехами и вином, думал о своем княжестве и народе, служил им. Современник Ольгерда так описывает его: «…князь имеет величественный вид; лицо его румяное, продолговатое, нос выдающийся, глаза голубые, очень выразительные, брови густые, светлые, волосы и борода светло-русые с проседью, лоб высокий, чело лысое, он росту выше среднего, ни толст, ни худощав, говорит голосом громким, внятным и приятным; он ездит прекрасно верхом, но ходит, прихрамывая на правую ногу, поэтому обыкновенно опирается на трость или на отрока; по-немецки понимает отлично и может свободно объясняться, однако же всегда говорит с нами через переводчиков».
    Н. Чернышев. Древний Изборск. Реконструкция. 1954 г.

    Но пока Ольгерд находился в тени своего отца Гедимина, выполнял его повеления. Весной 1327 года Ольгерд привел войско на помощь польскому королю Локетке и дошел до Франкфурта-на-Одере. Участвовал он и в сражениях с крестоносцами. И только в 1342 году Ольгерд выступает как самостоятельный правитель. В это время к нему обратились псковичи с просьбой о помощи против ливонских рыцарей, которые вторглись в Псковскую землю и осадили Изборск. «Братья наши, новгородцы, нас покинули, не помогают нам; помоги нам ты, господи!» — просили витебского князя псковские послы. Ольгерд, Кейстут и сын полоцкого князя Воина Любко со своими дружинами пришли в Псков. Ольгерд не вступил в бой с крестоносцами, хоть изборцы и молили его о помощи. Недовольны были Ольгердом и псковичи. Но Ольгерд успокоил их: «Сидите в городе, не сдавайтесь, бейтесь с немцами, и если только не будет у вас крамолы, то ничего вам не сделают. А если мне пойти со своею силою на великую их силу, то сколько там падет мертвых и кто знает, чей будет верх? Если, Бог даст, и мы возьмем верх, то сколько будет побито народу, а какая будет из этого польза?» Действовал он рассудительно: выжидал, если не имел перевеса в силах над неприятелем, не лез напролом. А значит, что-то задумал. Он как бы насмехался над псковичами, когда говорил, что крестоносцы сами уйдут с Псковщины. И правда, после десяти дней осады ливонцы отступили от Изборска. Монах-летописец посчитал это за чудо и защиту Святого Николая Чудотворца. А разгадка была простая: князь послал в Ливонию три отряда, которые начали разорять орденские земли. Крестоносцам уже было не до Изборска, и они поспешили спасать Ливонию. Так без особых потерь Ольгерд прогнал завоевателей с Псковской земли. «Не только силою, сколько мудростию воевал», — повествует о князе Никоновская летопись.

    Псковичи хотели крестить Ольгерда и посадить его на княжение в Пскове. Витебский князь ответил: «Я уже крещен, я уже христианин, а второй раз креститься не хочу и садиться у вас на княжение не хочу». О том, что Ольгерд «охристился в русскую веру», пишет и «Хроника Быховца». Будучи христианином, он все же не решился на крещение Литвы: «Панове литовские вси были в своих верах поганских. И князь велики Ольгерд не чынил силы и в веру свою не вернул, и римское веры в Литве паки не было, толко руская змешалися», — говорится в «Хронике Быховца». В православии Ольгерд носил имя Александр, по другим известиям — Андрей. Но в помяннике Слуцкого монастыря записано: «Князя великого Олгирдово с крещении наречь Димитрия». Такие разные данные о христианстве Ольгерда объясняются тем, что князь не придавал официального характера своему вероисповеданию, чтобы не показывать превосходство одной веры над другой. Тем не менее, он возвел в Витебске церкви Благовещения и Святого Духа и крестил своих детей. Воспитывались они, по словам Яна Длугоша, «по греческому обычаю и на основах греческой веры», т. е. в православии. Но в орденских, русских и польских хрониках Ольгерд представлялся язычником, «врагом креста», и это мнение перешло в историческую литературу. Сработало стереотипное представление о Литве как о языческой стране, а значит, и правитель ее был язычник. И позже в 1411 году, когда была уже крещена Литва, великий князь Витовт укорял новгородцев за то, что они называли его «поганым», т. е. язычником. Как видим, сложившееся представление нелегко сломить, а тем более навязать новое.
    Г. Мокеев. Древний Псков. Реконструкция. XX в.

    Вместо себя Ольгерд предложил псковичам сына Андрея. Молодой княжич был возведен на псковский посад.

    Но не Ольгерду достался великокняжеский посад, а Евнуту — сыну Гедимина от третьей жены, полоцкой княжны Евны. Остальные братья не признали власти великого князя и правили самостоятельно в своих уделах: Монивид — в Кернове и Слониме, Глеб-Наримонт — в Полоцке, Любарт — в Луцке, Кейстут — в Троках, Городно и Берестье, Ольгерд — в Витебске и Креве. Каждый правил по своему усмотрению. Только раз собрались они вместе для решения общегосударственных задач. В 1341 году Гедиминовичи участвовали в походе на Пруссию, который возглавил Монивид. Он, вероятно, претендовал на верховную власть в государстве и в обход Евнута подписал перемирную грамоту с Орденом. Хотя, как старший из Гедиминовичей, он считал себя достойным великокняжения, но вот так и не стал великим князем, ибо вскоре после похода умер. В разделе Воскресенской летописи «Начало государей Литовскых» отмечается, что великим князем стал второй сын Гедимина — Наримонт. В одной из битв с татарами он попал в плен, откуда его выкупил московский князь Иван Данилович. Наримонт крестился в православие, «и того для братия его и вся земля Литовъская не даша ему великого княжения, а посадиша на великое княжение Олгерда, а Наримонта взяли въ Великий Новгородъ на пригороды». Эти факты не подтверждаются другими источниками. Известно, что Глеб-Наримонт с 1338 года был полоцким князем, а новгородские пригороды получил еще в 1333 году.

    Правдоподобно, что после смерти Монивида Глеб-Наримонт, как старший брат, пользовался большим влиянием в государстве, мог даже выполнять функции великого князя. Правление Наримонта не подкреплено никакими документальными и письменными свидетельствами. Но остались предания о великом князе Наримонте, прототипом которого и был Глеб-Наримонт. Летописный Наримонт «вделал герб человека на кони з мечом», но первая известная печать с гербом «Погоня» принадлежала именно Глебу-Наримонту, которой он в 1338 году как полоцкий князь скрепил договор с Ливонским орденом.

    Даже если Великим Княжеством и правили Глеб-Наримонт и Евнут, то Ольгерд и Кейстут брали на себя политическую инициативу. Они организовали в 1342 году поход в Пруссию. Именно к ним как к самым сильным князьям Великого Княжества Литовского и обратились за помощью псковичи. Так что закономерно, что Ольгерд и Кейстут считали себя некоронованными властителями Великого Княжества и мечтали взять верховную власть в державе.

    Четыре года после смерти Гедимина в Великом Княжестве было спокойно, не тревожили и внешние враги. Да покой этот был обманчивый. В Ордене решили, что наступил удобный момент нанести Великому Княжеству сокрушительный удар: оно распалось на уделы, великий князь не обладает сильной властью и некому дать отпор врагам. В Пруссии собрались европейские властители, среди них были чешский король Ян, венгерский король Людовик, граф Гюнтер Шварцбуг (ставший позже императором), маркграф моравский Карл, граф голландский Вильгельм IV, граф голштанский Генрих и другие знатные особы. Намечался грандиозный поход на Литву.
    А. Кривенко. Евнут. XX в.

    Вот тогда Ольгерд и Кейстут решили свергнуть с великого посада Евнута: «Евнутий не бяшеть храбръ, а держит стольный градъ Вильно». В 1345 году Ольгерд и Кейстут выступили на Вильно. Кейстут 22 ноября захватил город. Евнут убежал из замка в одном кожушке, но был пойман и «хован в тюрьме». Кейстут передал власть приехавшему из Крева Ольгерду: «Тобе подобаеть княземь великим быти во Вильни, ты стареши брат, а я с тобою за одно живу». Сам Кейстут стал княжить «волею своею на княстве Троцком», в состав которого входили Аукштайтия, Подляшье, Городенская и Берестейская земли. А Ольгерд «…в Вильне на Великом князстве Литовском и Русском пановал». Из этого сообщения видно, что Великое Княжество Литовское и Русское в то время состояли из Виленской, Новогродской, Менской, Полоцко-Витебской земель, а Трокское княжество, хоть и было вассальным, но не входило в Великое Княжество.

    Не все Гедиминовичи приняли власть Ольгерда. Евнут сбежал в Москву. Но московский князь Симеон Гордый не захотел ссориться с новым великим князем литовским и не помог Евнуту вернуть великий посад. Сбежал в Орду и полоцкий князь Глеб-Наримонт. Он также не получил поддержки и лишился Полоцка, который Ольгерд передал своему сыну Андрею.

    Вскоре беглецы вернулись назад. Глеб получил Пинский удел, а Евнут — Заславль. Мир в Великом Княжестве Литовском был сохранен.

    Орден встретил достойный отпор. Пока крестоносцы безуспешно осаждали один из замков в Аукштайтии, Ольгерд ворвался в Пруссию. Крестоносцы сняли осаду и поспешили защищать свои владения. Ольгерд неожиданно поменял направление похода. Морским берегом привел свое войско в Куронию и напал на владения ливонских рыцарей, захватил и разрушил замок Тервете, разорил предместья Митавы и Зегевольда, волости Торейде и Кремун. «Он произвел большое кровопролитие, убив около 2000 человек, и многих увел в плен», — писал Вартберг. Во время похода к Ольгерду в лагерь прибыл один ливский старейшина и сказал, что ливы избрали его королем. «Литовский же король спросил его, что нужно сделать с ливонским магистром. Тогда лив ответил, что они прогонят его вместе со всеми немцами. Но король сказал: „Мужик! Ты не будешь тут королем!“ и велел ему отрубить голову на поле перед замком Зегевольда», — сообщает Вартберг. Но он не объясняет поступка Ольгерда. Что толкнуло его на жестокость? Вероятно, Ольгерд считал, что Ливония должна принадлежать ему как наследственное владение полоцких князей, чью власть он унаследовал. А поэтому терпеть какого-то «мужика», покусившегося на его власть в Ливонии, не стал. Решение было опрометчивым, ибо Ольгерд выступил против воли ливов и лишился их поддержки. Но разве мог он подчиниться чужой воле?

    Итоги этого стремительного и разрушительного похода Ольгерда принесли Ордену не только материальные и физические потери, но и моральные. Титулованные гости разочаровались в мощи Ордена, и симпатии к крестоносцам значительно остыли. Многие из них уже более не откликались на призыв Ордена помочь распространять христианство в Литве. Магистр Людольф Кениг был объявлен сумасшедшим, и его заменили на деятельного Генриха Дусмера.

    В начале своего правления Ольгерду нужно было не только укрепить власть в Литве, но и показать свою силу соседям. Когда он узнал, что московский ставленник в Новгороде назвал его псом, то в 1346 году выступил в поход на Новгородскую землю. «Хочу с вами видеться, бранил меня посадник ваш Ефстафий Дворянинец, называл псом», — передал Ольгерд через послов новгородцам. Личное оскорбление было только поводом для похода на Новгород, не месть вела Ольгерда, а политическая необходимость убрать ставленника московского князя Симеона в Новгороде.

    Действия Ольгерда оказались эффективными для него и плачевными для новгородцев. Он разорил земли по рекам Шелони и Луге и возвратился домой. А Новгород понял, что «покоя» от Ольгерда теперь не ждать, и откупился большой контрибуцией. На вече новгородцы убили Дворянинца: «Из-за тебя разорили нашу волоть». С Великим Княжеством Литовским Новгород заключил мир.

    Стало ясно, что на великокняжеский посад в Вильно сел хитрый и рассудительный, смелый и осторожный, решительный и терпеливый правитель. Впечатляет его редкая активность. Ольгерд с войском появляется то в Пруссии, то в Ливонии, то под Псковом, то под Москвой, то в Крыму, то на Подолии, то на Волыни. Своей деятельностью он охватывает почти всю Восточную Европу.

    В начале 1348 года возобновилась война с Орденом. Сорокатысячное войско крестоносцев, в котором были рыцари из Германии, Франции, Англии, напало на Литву. 2 февраля на реке Страве возле замка Жижморы произошла битва между крестоносцами и войском Ольгерда, основу которого составляли полки из Пинска, Полоцка, Витебска, Берестья, Смоленска и Владимира Волынского. Главный удар Ольгерд нанес по центру крестоносцев. Увидев, что правое крыло литвинского войска ослаблено (увязло в болоте), великий магистр Генрих Дусмер двинул левое крыло своей рати в обход и одновременно ударил по центру. Литвины начали отступать через Страву, но проломился лед, и утонуло много людей. Погиб и Ольгердов брат, пинский князь Глеб-Наримонт. По орденским известиям, Ольгерд потерял 10 000 воинов, что явно завышено. Но и крестоносцы понесли значительные потери и не двинулись на завоевание Литвы, а отступили в Пруссию. Какая же это победа? Пиррова победа, пафосно воспетая орденскими хронистами.

    После битвы на Страве Орден отказывается от крупных походов и переходит к тактике мелких набегов-рейзов. Кейстуту хватало сил отбиваться, а Ольгерд мог заняться политикой на Востоке. Цель ее Ольгерд высказал открыто: «Вся Русь должна принадлежать Литве». Об этом в 1358 году в Нюренберге заявили его послы императору Карлу IV. От императора Ольгерд и Кейстут требовали возвратить Великому Княжеству завоеванные Орденом прусские и ливонские земли, переселить крестоносцев на границу с татарами, а взамен они крестят Литву. Император отправил к Ольгерду посольство. Послы передали отрицательный ответ императору и потребовали земельных уступок Ордену, которые еще сделал Миндовг. «Теперь ясно вижу, что у вас дело не о моей вере, как говорите, а о деньгах», — сказал Ольгерд императорским послам. «Литовские князья еще раз обманули императора и Орден для того, чтобы выиграть время, необходимое им для отдыха», — считает Вартберг. Так-то оно так, передышка нужна была Кейстуту и Ольгерду, но перевести дыхание не давали события. Времени на отдых не было.
    М. Э. Андриолли. Бой литвинов с крестоносцами. 1883 г.

    Ольгерд добивался успехов в своей восточной политике. В 1356 году он присоединил к Великому Княжеству Брянск, а в 1358 году — Мстиславль. Смоленский князь Святослав Иванович признал власть Ольгерда.
    Мстиславль. Рисунок А. Велько. Реконструкция М. Ткачева. XX в.

    Наибольшего успеха Ольгерд достиг в 1362 году (по другим известиям — в 1363 г.) после похода в «поле Дикое». Войско Ольгерда разбило объединенное войско Крымской, Перекопской, Ямболукской орд. По мнению историков В. Тимошенко и Н. Линника, битва произошла 15 сентября 1362 года на реке Синяя Вода — левом притоке Южного Буга, возле современного Уланова.

    «Хроника Литовская и Жмойтская» так описывает битву: «А гды пришли до Синей Воды, минувши Киев и Черкасы, указалася им в полю великая орда з трома цариками на три обозы разделенный, то есть Котлубая (крымского хана), Китабея, Бекера (хана Перекопской орды) и Дмитрасолтана. То обачивши, Ольгерд, же до войны готовы татаре, розшиковал войско свое на шесть гуфов закривленных з боков и на чоло розсадивши, абы их татаре танцами звыклыми огорнути и стрелами шкодити не могли. А потом з великою запальчивостю татаре град железный з луков на литву густо пустили, але им стрелбою не зашкодили, для порядного ушикованя и прудкого розступеня. Литва зас з русю скочила зараз з копиями и шаблями, потыкаючися, чоло им перервали и танцы помешали, другие зас з куш белтами, а в звалаща новогорожане з Кориятовичами валили их з коней, натираючи на них з боков, летали не иначей як снопы от гвалтовного ветру татаре розбурены, а не могучи больш литве на чоле вытрвати, почали мешатися и утекати по широких полях… Трупов тежь татарских полны поля и реки были». В битве погибли и татарские предводители Котлубуг, Хаджибег и Дмитрий.

    Ольгерд сполна использовал победу. Он освободил от власти татар города Белую Церковь, Звенигород, Путивль, захватил татарские крепости Торгавицу и Очаков, «и от Путивля аж до вустя Дону от татаров волно учинили и остранили аж до Волги». Земли от устья реки Серет до Черного моря, бассейны рек Днепра, Южного Буга, Южное Поднепровье были освобождены от татар, «аж ледве часть их праз Днестр утекла на Черное море и до Перекопу». Киевская, Черниговская, Новгород-Северская земли, Подолие вошли в состав Великого Княжества Литовского.

    Присоединение огромных территорий бывшей Руси повлияло и на название государства. Теперь оно называлось Великим Княжеством Литовским и Русским. Литвой считали балтские земли государства, западные и центральные земли Беларуси до Днепровской Березины. Польский хронист Ян Длугош писал: «Литву от русских земель отделяла река Березина». Но в широком смысле под Литвой понимали почти всю Беларусь. Например, в «Списке русских городов дальних и ближних» (конец XIV и начало XV столетий) к «литовьскым» городам отнесены: «Случеск. Городец на Немне. Мереч. Клеческ. Кернов. Ковно. Велкомирье. Моишогола. Вильно. Трокы. Медники камен. Крев. Лошеск. Голшаны. Березуеск. Дрютеск. Немиза. Рша камен. Горволь. Свислочь. Лукомль. Логоско. Полтеск. Видбеск. Новый городок Литовьскыи. Оболчи… Лебедев. Борисов. Лида. Пуня. Любутеск. Перелай. Родно. Менеск. Мченеск. Ижеславль».

    Ольгерд принимает титул «великий князь Литовский, Русский, дедич Кревский, Витебский, Полоцкий и иных», как он подписался в одной из грамот. Со временем он укрепил свою власть. В первые годы правления доводилось Ольгерду лавировать между разными группами бояр, между язычниками и христианами, между интересами братьев. И если вначале под давлением языческих жрецов Ольгерд якобы покарал троих своих вельмож — Кумца, Нежилу и Круглеца, принявших христианство, то, укрепившись на великокняжеском посаде, он проводит христианизацию Вильно. По его приказу разрушили языческое капище и построили церковь Святого Михаила. Вторая Ольгердова жена Ульяна Тверская приказала высечь священную дубраву. На месте, где казнили троих христиан, Ольгерд возвел Троицкую церковь. В 1365 году он расправился с восстанием язычников «с тем, чтобы, имея такой пример, никто христианам никакого вреда не делал», как свидетельствовал орденский сановник Конрад Кибург. Эти факты противоречат сочиненному в Константинополе «Житию трех виленских мучеников». Не мог князь-христианин расправиться с теми, кто принял его веру, если, конечно, они не провинились перед ним в чем-нибудь преступном. Но, кажется, что «Житие» было политическим заказом московской митрополии с целью очернить Ольгерда в глазах его православных подданных. К этому вопросу мы еще вернемся.

    Позже, в 1368 году, Ольгерд провел важную реформу, направленную на ограничение власти жрецов-кревов. Наместники Ольгерда теперь «то само яко кревовие с тоюж моцою судили и суды свои в дело вводили». Ольгерд решительно менял старый уклад жизни своих подданных. Сила жреческой касты была сломлена. Эти случаи и показывают рост Ольгердовой власти. Вначале он зависит от разных политических групп, но потом «держал свою державу в великом порядку».

    В борьбе за бывшие земли Древней Руси Ольгерд, как Гедимин, столкнулся с Великим Княжеством Владимирским. Ольгерд поддерживает своих союзников, тверских князей, даже после смерти жены Марии Витебской женится в 1350 году на княгине Ульяне Тверской. В 1368 году московский князь Дмитрий Иванович выгнал из Твери князя Михаила Александровича. Князь прибежал в Литву к Ольгерду и просил его пойти ратью к Москве, при этом молился и бил челом со слезами. Михаил Александрович просил у дочери великой княгини Ульяны содействия, и она начала понуждать Ольгерда заступиться за своего отца. Как оказалось, Ольгерд был под ее сильным влиянием, поэтому, «жены своеа молениа слушаа», пошел на Москву. Но не только это вынудило Ольгерда начать войну с Дмитрием Ивановичем. Московский удельный князь Владимир Серпуховский захватил Ржев, и Ольгерд желал возвратить этот город. Поход готовился тайно. Несколько тысяч человек мостили по лесам дороги, наводили мосты через реки, гати на болотах. В поход выступили Кейстут и его сын Витовт, который «тогда бо еще младъ и неславенъ», смоленская рать. Поход был стремительным и неожиданным для Дмитрия Ивановича; он даже не успел подготовиться к его отражению. Русский летописец подробно описывает тактику Ольгерда: «Бе же обычай Олгерда Гедименовича таковъ; никто же не ведаше его, куды мысляше ратью ити, или на что събираеть воинства много, понеже и сами так воинствении чинове и рать вся не ведяше, куды идяше, ни свои, ни чюжии, ни гости свои, ни гости пришельци; въ таинстве все творяше любомудро, да не изыдеть весть въ землю, на неяже хощеть ити ратью, и таковою хитростию изкрадываше, многи земли поималъ и многи грады и страны попленилъ; не толико силою, елико мудростию воеваше, и бысть отъ него страхъ на всехъ, и превзыде княжением и богатьством паче многихъ».
    С. Харламов. Дмитрий Донской перед Куликовской битвой. 1976 г.

    Но и сила нужна была. Благодаря перевесу своего войска 21 ноября на реке Тростне Ольгерд разбил московский, коломенский и Дмитриевский сторожевые полки и подошел к Москве. Напуганный князь Дмитрий Иванович спрятался за мощные каменные стены кремля, построенного за год до этого. Три дня простоял Ольгерд с войском около Московского кремля, пока Дмитрий Иванович не запросил мира. По договору Тверь вновь переходила к законному владельцу князю Михайлу Александровичу. Дмитрий Иванович отказывался вмешиваться в дела Тверского княжества. Ржев возвращался Великому Княжеству Литовскому. Граница Великого Княжества Литовского с Великим Княжеством Владимирским пролегла «по Можайск а по Коломну». Добившись своего, Ольгерд 27 ноября отошел от Москвы, предавая огню и опустошению все на своем пути. Красочно рассказывает об этом походе «Хроника Быховца»: «И в тыи часы князь велики Олгерд Гидыминович литовский и руский, справуючы радне господарство свое, и не малы час пановал у Великом княстве Литовском, и был в докончании и в доброй прыязни з великим князем Дмитрием Ивановичом московским. Которы же князь велики без кождое прычыны, опустившы докончания и приязнь, и прыслал до великого князя Олгерда посла своего со одповедию, а прыслал к нему огонь и саблю, и даючы ему видати, што „буду в земли твоей по красной весне, по тихому лету“. И князь велики Олгерд вынял с огнива губку а кремень, и, запалившы губку, дал послу, а рек так: „Дай то господару и поведай ему, што у нас в Литве огонь есть, же бо он одказывает до мене, хотячы в моей земли быти по красное весне и по тихому лету. А я дасть Бог в него буду на Велик день, а поцалую его красным яйцом — через шчыт с улицою, а з Божыю помочыю к городу его Москве копие свое прыслоню; бо не той валечник, што часу подобного вальчыт, але той валечник, коли непогода вальки, тогды над непрыятелем своим непрыязни доводит“. И одпустившы посла и собравшы войска свои вси литовские и руские, и пошел з Витебска просто ку Москве. И на самы Велики день рано князь велики со бояры и со князи от завутрыни идет з церкви, а князь велики Олгирд со всими силами своими, роспустившы хоругви свои, вказался на Поклонной горе.

    И видячы то князь велики московски и впаде в страх велик и ужасеся, видячы великого князя Олгерда з великою силою его, иж прышол на него так моцне а сильне подлуг слова своего. И не могучы ему жадного одпору вчынити, и послал до него, просячы его и великия дары ему обицаючы, абы его з ойчызны его Москвы не выгнал, а гнев бы свой одпустил, и взял бы в него, што хотел.

    И князь велики Олгерд сожалился, и ласку свою вчынил, и з Москвы его не добывал, и мир с ним взял. А затым, змову вчынившы, и сам князь велики московски к нему выехал и с ним виделся, и дары многими безчысленне, золота, серебра и дорогим жемчугом, и собольми и инным дорогим а дивным зверем мохнатым князя великого Ольгерда даровал, и шкоду, которую он прынял в земли его идучы, ему заступил [34]. И затым князь велики Олгерд рек князю великому московскому: „Ачкольвек есми з тобою перемирылся, але ми ся иначей вчинить не годит, только мушу под городом твоим Москвою копие свое прыслонити, а тую славу вчынити, што велики князь литовски и руски, и жомойтски Олгерд копие свое под Москвою прыслонил“. И вшедшы сам на конь, и копие вземшы в руку, и прыехавшы ко городу и копие свое к стени прыслонил, и едучы назад рекл так великим голосом: „Княже велики московски! Паметай то, што копие литовское стояло под Москвою“».

    Очевидно, что рассказ из «Хроники Быховца» — красочный вымысел летописца, который гордился правителем Великого Княжества Литовского, его находчивостью и решимостью. Но в памяти русских летописцев этот поход остался как «первое зло от Литвы». «Остаток посада пожже, и монастыри, и церкви, и волости, и села попали, а христианы изсече, а ины в полон поведе, иже не успели разбежатися, первое зло от Литвы створися окаянно и всегубительно», — написано про это «зло» в Никоновской летописи. Зато тверской летописец оправдывал Ольгерда, заметив, что он учинил «лихо за лихо». Во время этого похода Ольгерд расправился с князем Семеном Дмитриевичем Стародубским, желавшим вернуть Стародубское княжество, а в Оболенске убил князя Константина Юрьевича.
    А. Васнецов. Московский кремль времен Дмитрия Донского. 1922 г.

    Конфликт с Москвой со временем перерос в многолетние войны, которые шли с переменным успехом.

    Дмитрий Иванович не держал мира. Зимой 1369 года московская и волоколамская рати захватили Ржевскую волость. Потерпели и союзники Ольгерда. Дмитрий Иванович пленил нижегородского князя Бориса, зятя Ольгерда, а его княжество стало добычей московского князя. Досталось и новосильскому князю Ивану, чье княжество захватили московские полки: его мать и жена, дочь Ольгерда, взяты в плен. Летом 1370 года московские полки напали на Брянск, а зимой воевали с Тверским княжеством. Надо было наносить ответный удар, чтобы утихомирить агрессию Дмитрия Ивановича. Убежавший в Литву князь Михаил Александрович опять просил заступиться за него.

    Ольгерд вновь пошел на Москву. В ноябре 1371 года Ольгерд и Кейстут, а также их союзники Михаил Тверской и Святослав Смоленский с дружинами подошли 25 ноября 1371 года к Волоку Ламскому, где дорогу им перегородили московские полки, но они были разбиты.

    Брать город Ольгерд не стал. Дав войску отдохнуть три дня, Ольгерд пошел прямо на Москву и 6 декабря осадил ее. Дмитрий Иванович вновь просил мира. Ольгерд ответил московскому послу: «Не желаю разлития крови людской, не за тем пришел, чтобы уничтожение расширить, ибо хочу справедливости и оставаться приятелем князя Дмитрия». Так, Ольгерд не жаждал пролития людской крови, но вынужден был с оружием защищать свое государство. С Дмитрием Ивановичем было заключено краткое перемирие. Ольгерд повел войско назад. Поход можно было считать удачным, если учесть, что Михаила Тверского в Орде утвердили великим князем владимирским, а из плена были освобождены родственники Ольгерда.

    Не имея сил справиться с Ольгердом, Дмитрий вместе с митрополитом Алексием пожаловались на него константинопольскому патриарху Филофею. И патриарх откликнулся, прислал на Русь две грамоты. Русские князья призывались объединиться вокруг Дмитрия Ивановича для общей войны против «врагов креста, которые безбожно поклоняются огню». Война с Ольгердом означала «воевать за Бога и бить врагов его». Православные князья («позорные нарушители заветов божьих и своих клятв и обещания»), помогавшие Ольгерду в борьбе с Дмитрием, были отлучены от церкви. Патриарх требовал отречься от Ольгерда и тем самым заслужить прощение. Сам Ольгерд признавался «врагом креста» [35]. Нечего говорить, что подобные грамоты служили врагам Ольгерда. Забыли о клятвах козельский и вяземский князья и перешли на службу к Дмитрию.

    Ольгерд был возмущен коварством Дмитрия и нарушением перемирия, скрепленного браком Ольгердовой дочери Елены с двоюродным братом Дмитрия Владимиром Андреевичем Серпуховским. Но больше всего Ольгерд возмущался поступком митрополита: «Не было такого митрополита, как этот митрополит: благословляет московитов на пролитие крови, а к нам в Киев не отправляется. А кто целовал мне крест и убежал в Москву, с того митрополит снимает целование креста. Было ли такое на свете, чтоб целование креста снимать? Нужно митрополиту благословить московитов, чтобы нам помогали, поскольку мы воюем за них с немцами». Кстати, эти слова еще раз подтверждают, что Ольгерд был христианином, ибо ему как христианскому государю клялись на кресте.

    Выход из ситуации Ольгерд видел в назначении отдельного от Москвы митрополита. Поэтому он просил у патриарха митрополита для Литвы, Киева, Смоленска, Твери, Малой Руси, Новосила и Нижнего Новгорода. Но патриарх был заинтересован в религиозном единстве Руси. К Ольгерду был послан иеромонах Киприан Цамблак с целью уговорить его подчинить духовной власти Алексия, митрополита «всея Руси», свои владения. Ольгерд не принял предложения патриарха.

    Но по-прежнему главным врагом Великого Княжества Литовского был Орден. Почти каждый год крестоносцы совершали грабительские походы на Литву. В 1362 году крестоносцы захватили и разрушили Ковно — центр оборонительной системы на среднем Немане. Кейстут восстановил крепость, но крестоносцы вновь разрушили ее. Натиск Ордена не ослабевал. Орденские хроники пишут не о славных подвигах рыцарей, не об их миссионерской жертвенности, а о разбоях: «разоряли, жгли, уводили многих в плен, убивали много людей». Мелкими нападениями в ответ нельзя было остановить разбойничью агрессию Ордена. Кейстут и Ольгерд задумали большой поход в Пруссию.

    Вот что об этом походе пишет орденский хронист Вартберг: «Когда в ту же зиму (1370 г.) распространился слух о союзе литвинов и русинов с другими союзными народами, великий магистр послал главного маршала на разведку. Последний застал их в Сретение (2 февраля) врасплох и разбил их наголову, причем в плен было взято 220 человек. Но пленные сообщили ему верное известие о сборе большого литовского войска. Только одну ночь оставался он там и возвратился тотчас же к великому магистру, который вследствие этого собрал тотчас же в Кенигсберге земское ополчение из братьев и туземцев тех земель, однако не все, так как ему было неизвестно, когда и где литвины вторгнутся в страну. Они же пришли со всей силой со многими тысячами в воскресенье Exurge domine, которое пришлось на 17 февраля, ранним утром в землю самаитов (жемайтов) к замку Рудову (теперь село Мельниково в Калининградской области).

    В полдень против них вышли великий магистр и главный маршал, и произошла битва, в которой пало около 5500 храбрых мужей; большею частью русинов, не считая тех, кои, рассеявшись по пустыне, погибли от холода».

    Вартберг приписал победу Ордену, но признал, что погибли великий маршал Геннинг фон Шинденкопф, великий командор, 4 командора, 26 орденских рыцарей, граф Арнольд Лореттский и около 300 воинов, хотя потери крестоносцев доходили до 5000 человек. Но орденские хронисты не фиксировали потери в вспомогательных отрядах ополченцев и прибывших из Европы гостей. Поэтому получалось, что Орден в боях с литвинами нес минимальные потери. Даже такая простоватая ложь годилась для войны с литвинами, которых Орден всегда в хрониках побеждал, но никак не мог победить и завоевать. Поэтому крестоносцы методично продолжали набеги на Литву и Жемайтию. А Ольгерд пошел на помощь Любарту, они отвоевали Волынь у Польского Королевства. Кейстут вынужден был обходиться своими силами. Но их, видимо, не хватало. Попытка Ольгерда и Кейстута на переговорах 1 ноября 1372 года с великим магистром Винрихом Книпроде заключить мир сорвалась. Обе стороны договорились лишь об обмене пленными. Орден не собирался мириться. В феврале 1373 года ливонский магистр Вильгельм Вримерсгеймский разорил земли между верхним течением рек Свенты и Вилии. Неожиданно в роли примирителя выступил папа Григорий XI. Папа обещал прислать миссионеров и посредников для заключения мира Литвы с Орденом и другими христианскими странами. Предложение осталось без ответа. Вероятно, Ольгерд не верил в прочный мир с исконными врагами и не тратил зря время на пустые разговоры, он был занят другими делами.

    В 1372 году Ольгерд вновь ходил на Москву на помощь тверскому князю Михаилу Александровичу. В первом же бою около Любутска московское войско разбило передовой Ольгердов полк, что и определило ход действий. Ольгерд проявил осторожность. Несколько дней разделенные глубоким оврагом войска простояли в бездействии. Наконец 31 июля было заключено перемирие до 26 октября. Ольгерд обещал Дмитрию Ивановичу, что Михаил Тверской вернет Москве все захваченные им города, и отказывался помогать ему дальше, чем выдал его на расправу. В 1375 году Тверь пала, взятая московскими полками. Надо думать, если б не угроза тевтонского вторжения, Ольгерд более решительно вел бы себя с Москвой. Но теперь он решил не рисковать, а сосредоточить силы для отпора Ордену. Тверь была принесена в жертву Москве.

    В старости Ольгерд отходит от активной деятельности. Крестоносцы по-прежнему грабительскими походами разоряли Литву и Жемайтию, желая превратить их в пустыню. За годы правления Ольгерда прусские рыцари совершили 70 походов на Литву, а ливонские — 30. Доведенные до крайности жители Аукштайтии, Упиты, Стрипейка, Мезевильта в 1351 году хотели даже переселиться в Ливонию: хоть под немецким ярмом, но уцелеть. Магистр отказал им. Ордену нужны были язычники для захвата их земель и вывода самих в неволю, а не свободные христиане. И жемайты тоже хотели переселиться куда-нибудь подальше от Ордена. Тем не менее, Орден не мог покорить Великое Княжество Литовское, которое находило новые силы в белорусских и украинских землях. А это давало возможность наносить ответные удары по Ордену. Тревожил набегами на Динабург полоцкий князь Андрей. Кейстут походами разорял прусские земли. Орден мстил новыми нападениями и разорениями Жемайтии и Литвы и выводил оттуда в неволю жителей. И Ольгерд вновь взял оружие в руки. В 1376 году он вместе с Кейстутом возглавил поход на Пруссию. Давно Орденская страна не знала такого нашествия. Были захвачены и разрушены четыре замка.

    Ольгерд хотел оставить Великое Княжество в порядке, сильным и защищенным от воинственных соседей. С Москвой он сохранял мир. Был решен вопрос о Галиции и Волыни. Воспользовавшись смертью польского короля Казимира, Ольгерд послал в 1376 году в Польшу Кейстуга, Любарта, Витовта Кейстутовича и своего сына Ягайлу. Литвины опустошили Люблинскую и Сандомирскую земли так, что, как утверждает Вартберг, о таком разорении «никогда не было слыхано в прежние времена». Новый польский король Людовик Венгерский в Сандомире заключил с послом Ольгерда Кейстутом мир. Галиция переходила к Венгрии, а Волынь — к Великому Княжеству Литовскому.

    Стремился Ольгерд помириться и с Орденом. Когда в феврале 1377 года 12-тысячная рать крестоносцев подошла к Вильно, Ольгерд пригласил великого маршала Готфрида Линдена на мирные переговоры. Но желаемого мира Ольгерд не заключил, только договорился, чтобы маршал вывел войско из Литвы без грабежа и убийств: маршал и знатные европейские гости получили дорогие подарки. Но все же приходилось и воевать. «В том же году, накануне вербницы (21 марта), король Кейстут со своими сыновьями и Ольгердовыми сыновьями, своими двоюродными братьями с великим войском, которое также состояло из русинов, враждебно напал на Курляндию», — пишет Вартберг в своей «Хронике». Это сообщение показывает, что «русинов» привели Ольгердовые сыновья от Марии Витебской, владевшие Полоцким, Киевским, Брянским, Черниговским княжествами. В ответ крестоносцы предприняли поход на Упиту, который состоялся 24 мая 1377 года. Говоря о нем, хронист Вартберг сообщает и о смерти великого князя: «В том же году, в то же время умер Ольгерд». Из других источников известно, что Ольгерд перед смертью по просьбе жены Ульяны и ее духовника печерского архимандрита Давида принял монашество.

    Теодор Нарбут привел запись в Виленском евангелии, которое находилось в Пречистенской церкви: «Великий литовский князь Андрей Гедиминовичь, въ святой схиме Алексий, усопши на память Плтона и Романа». А этот день — 18 ноября. Согласно орденским данным, тело Ольгерда якобы сожгли на костре, и его прах закопали. Но это вызывает сомнение. В Никоновской летописи говорится, что его тело погребено в построенной Ольгердом церкви Пресвятой Богородицы (впоследствии Пречистенский собор) в Вильно. В XIX веке в соборе нашли надгробие с могилы Ольгерда и Марии Витебской. Большую серебряную плиту ректор Виленского университета переплавил в столовое серебро. Да, что не сумели уничтожить захватчики и время, уничтожили просвещенные варвары, а в память об Ольгерде звучат летописные слова. Русский летописец Патриаршей, или Николаевской, летописи с почтением написал об Ольгерде: «Во всей же братьи своей Олгердъ превзыде властию и саном, понеже пьянства не любяше, никогда же пиан бываше, вина не пиаше, и играниа и всякого непоспешного ему кь дръжаве и къ строению власти не любляше; но всегда въ великоумьствии и въ воздержании бываше, и отъ сего разуменъ, и любомудръ, и крепок, и мужественъ бяше, и смысл многь стяжа, и таковым коварством многи страны и земли повоева, и многи грады и княження поималъ за себя, и удръжа себе власть велию; темъ и умножися княжение его, якоже ни единъ от братии его сътвори, ни отец его Гедимин, ни дед его».

    Ягайло (1377–1381, 1382–1392)

    Ягайло. 1910 г.

    Он был любимцем судьбы.

    Судьба дала ему власть, победы, семейное счастье. Ягайло не был невольником обстоятельств и событий, а сам создавал обстоятельства и влиял на события. Хорошо знал свои цели и пути для достижения их. Когда нужно было, осторожничал и хитрил. А когда нет — действовал решительно и проявлял мужество.

    Двойственность Ягайлы способствовала самым разным оценкам его жизни — от резко негативных до возвышенных панегириков.

    Посад властителя Великого Княжества Литовского и Русского Ольгерд в 1377 году передал своему любимчику Ягайле, потому что он «превосходил своих братьев в отношении к жизни и привычках», как отмечал польский хронист Ян Длугош. Этот выбор поддержали бояре и паны. Только старшие сыновья от первой жены Ольгерда Марии Витебской посчитали себя обделенными. Полоцкий князь Андрей Ольгердович не признал власти Ягайлы и уехал в Москву. По его просьбе московский князь Дмитрий Иванович в 1378 году совершил поход на Стародуб и Трубчевск, которые сдал ему — еще один сын Ольгерда от Марии — князь Дмитрий Ольгердович.

    Ягайле нужно было укреплять свою власть. Для этого он был готов на любые жертвы, на хитрость и коварство. Самым опасным для себя противником Ягайло считал дядю — трокского князя Кейстута. По словам его сына Витовта, Кейстут был опекуном Ягайлы, пока тот «не вырос и люди не привыкли к нему». А это свидетельствует о том, что Ягайло в юном возрасте стал великим князем (польский историк В. Василевский считал, что он родился в 1362–1363 годах).

    Может быть, Ягайло опасался большого авторитета Кейстута и подозревал его в намерении стать великим князем. Крестоносцы умело использовали опасения Ягайлы. Слали письма его матери Ульяне, в которых писали, что «…это бешеная собака Кейстут не только против всего христианства, но и против Литвы вынашивает коварные замыслы. Особенно же (как уже и раньше мы доносили вашей милости) этот подлый человек мечтает овладеть всей литовской страной, думая каждый день, каким образом погубить вашего очень славного сына Ягайлу, оторвать от него всех подданных, забрать все земли и подчинить себе все княжества». Хитрая и властолюбивая Ульяна убедила сына в правдивости орденских наговоров, что и заставило его первым нанести удар. Действовал он через боярина Войдилу, которому отдал Лиду и которого женил на своей сестре Марии, чем оскорбил родовое достоинство Гедиминовичей, в особенности Кейстута. «И быль тоть Войдило у великой моци у великого князя Ягайла. Почаль со немьци собе соймы чинити и записыватися грамотами противу великого князя Кестутия», — рассказывает «Летописец великих князей литовскых». Войдило от имени Ягайлы обещал в Риге ливонскому магистру Вильгельму Вримерсгеймскому нейтралитет в завоевании Трокского княжества. Побывал он и в Мальбурге, где договорился с великим магистром Винрихом фон Книппроде о встрече с Ягайлой.

    Встреча состоялась в Давидишках, возле Городно. Вместо магистра приехал великий командор Элнер. А чтобы не вызвать подозрения у Кейстута, Ягайло устроил охоту и пригласил на нее Витовта. Пока они с Элнером охотились, Войдило и поверенный Ордена 1 июня 1380 года заключили тайный договор. «Великий князь обещает Тевтонскому ордену в Пруссии и Ливонии полное спокойствие и безопасность как землям, так и людям; если Орден пойдет войною на Кейстута либо его детей, а великий князь двинет в поле свои войска, то мир через это никак не нарушается, так как великий князь не будет допускать никакого военного столкновения с Орденом и никакой обиды орденским войскам причинять не будет. Пленные из орденского войска должны быть освобождены немедленно и без всякого выкупа. Если орденские ратники, по незнанию, нападут на владения великого князя и тем причинят ущерб и полон захватят, то через это мир не нарушается: таковые пленные отпускаются без всякого выкупа. Но дабы такое соглашение не обнаруживалось, надобно поступать так, чтобы со стороны думали, что за пленных выкуп уплачен». Это было предательство ради личных целей. Ягайло подло намеревался нанести Кейстуту удар в спину, да и Орден не лучше поступал. Хотя можно предположить, что ценой сепаратного договора с Орденом Ягайло хотел обезопасить свои земли от нападения крестоносцев и сосредоточить войска на востоке для похода на Москву.

    В это же время Ягайло вступил в тайный союз с правителем Золотой Орды Мамаем. В 1380 году, когда Мамай пошел на Русь, Ягайло повел войско на объединение с ним. Но по непонятным причинам не дошел до Куликова поля, где 8 сентября произошла битва между русским и татарским войсками. Или проявил нерешительность, или руководствовался политическими соображениями — не давать возвыситься ни Москве, ни Орде? Но цели своей он достиг, вернул Трубчевск и Стародуб, не потеряв своих воинов. Этот поход Ягайлы описывается Никоновской летописью как его неудача. Рязанский князь Олег якобы прислал ему письмо с предложением выступить вместе с Мамаем против Дмитрия Ивановича. Ягайло послал Мамаю письмо, в котором просил покарать московского князя за «неправды», и договорился с Олегом Рязанским: «Княжение Московское разделим себе царевым велением надвое, это к Вилне, это к Рязани, и даст нам царь ярлыки и родом нашим по нас». В ответ Мамай якобы прислал Ягайле и Олегу грамоты: «Если хочете улуса моего, земли Русской, тем всем жалую вас, моих присяжников и улусников; но присягу имейте ко мне нелестную и встретите меня с своими силами, где успеете, чести ради величества моего». В августе 1380 года Ягайло выступил в поход на Русь. Он с войском остановился в Одоеве и ждал вестей от Олега Рязанского, а узнав, что тот «устрашился» Дмитрия, начал тужить: «Прелстился от друга своего Олега Рязанского! Почто вверился ему? Никогда раньше была Литва от Рязани учима; ныне почто я в безумие впал?» Но когда пришло известие о поражении Мамая, Ягайло спешно увел войско в Литву. Нет, в безумие он не впал, а действовал расчетливо с личной выгодой.

    Ягайло не любил войн и, в отличие от своего отца, был невоинственным. «Никогда не предпочитал войну миру… и вообще неохотно начинал войны», — писал о нем хронист Длугош. Но положение великого князя вынуждало его браться за оружие. Мягкий и простоватый по характеру, Ягайло легко поддавался чужому влиянию. Эту его слабость позже заметят поляки, которые умело используют ее в своих целях. «Король, благодаря слабости своего ума и недостатка собственного духа во всех внешних и домашних делах, руководствовался не личной, а чужой волей», — отмечал Длугош.

    В описываемое время Ягайло был еще неопытным юношей, с несложившимся характером, и его более увлекала охота, чем заботы о государстве. Он находился под влиянием своей матери, великой княгини Ульяны, которая преследовала свои родовые интересы. Вероятно, именно под давлением своей второй жены Ольгерд передал великокняжескую власть не старшему сыну от первой жены Марии Андрею Полоцкому, а именно Ягайле. Поэтому, кроме Кейстута, Ягайло опасался и своих сводных братьев — Андрея Полоцкого, Дмитрия Брянского, Константина Черниговского, Владимира Киевского, Федора Ратненского, под властью которых было более половины Великого Княжества Литовского — вся его русская сторона. А Ягайло мог реально опираться только на свои наследственные Кревский и Витебский уделы да искать союзников за границей. Против Кейстута он сговорился с Орденом, а вот против сводных братьев — с Золотой Ордой, которая считала украинские земли своим улусом, а ими как раз и владели Ольгердовичи от Марии Витебской.

    Вероятно, Мамай обещал признать за Ягайлой украинские земли. Но решающее слово принадлежало Ульяне. Она была дочерью тверского князя Михаила Александровича, заклятого врага Москвы. Когда Ольгерд вынужден был отказаться поддержать Михаила, то он вошел в контакт с Мамаем. Это послужило предлогом для Дмитрия Ивановича поднять против Михаила русских князей. «Сколько раз он, — говорили они, — приводил ратью зятя своего великого князя литовского Ольгерда Гедиминовича, сколько зла учинил христианам! А ныне вошел в согласие с Мамаем и со всей Мамаевой Ордой, а Мамай яростью дышит на всех нас». Михаил в 1375 году признал московского князя «своим братом старейшим», но ждал удобного момента избавиться от «братской» опеки. А дочь Ульяна, мать молодого великого князя литовского, уговорила сына поддержать Мамая и тем самым помочь своему отцу, а его деду восстановить самостоятельность Тверского княжества. Надо было, естественно, вернуть и отошедшие к Москве Трубчевск и Стародуб. Вот причины, заставившие Ягайлу заключить союз с Мамаем, а не желание «овладеть Москвой» — владением татарских ханов. Но, как видим, на помощь ему не пришел, выждал, кто победит, чтобы не упустить своей выгоды.

    Вот в умении использовать благоприятные для себя обстоятельства, оставаясь в тени, и проявился политический талант Ягайлы. Где можно было достигнуть своих целей хитростью, интригами, он так и делал — хитрил, интриговал… и достигал своего.

    Кейстут заподозрил племянника в предательстве. Орденские войска нападали на земли Трокского княжества и не трогали великокняжеские, что и вызывало подозрение. Когда об измене Ягайлы Кейстута предупредил его кум остеродский командор Куно Либштейн, он решил удостовериться в этом. По просьбе Кейстута Ягайло должен был помочь ему в овладении замка Байербург. Но Ягайло не привел войско, а прислал небольшой отряд. А предупрежденные им крестоносцы пришли на выручку Байербургу.

    Следующий поступок племянника окончательно рассеял у Кейстута сомнения в его сговоре с Орденом. Ягайло задумал овладеть Полоцком. Полочане не хотели принимать на княжение брата Ягайлы Скиргайлу. Посадили на лошадь задом наперед и выпроводили под смех и свист из города. Ягайло дал брату войско, и тот вместе с ливонскими рыцарями осадил Полоцк. Кейстут, убедившись в сговоре племянника с крестоносцами, в 1381 году захватил Вильно. В канцелярии найдены были грамоты — договоры Ягайлы с Орденом. Тайное стало явным — Ягайло готовил гибель Кейстуту и его семье. Новый правитель не покарал племянника. Ягайло поклялся Кейстуту, «што николи противу его не стояти, а вьсе у воли его быти во всемь». Благородный Кейстут поверил в клятву племянника, оставил ему его наследственные владения — Крево и Витебск и отпустил вместе с матерью и братьями в Крево. Но Ягайло не собирался хранить клятву. Вновь тайно обратился к Ордену. В Ригу из Крево от Ягайлы поехал самый младший Ольгердович — Свидригайло, что не вызвало подозрений у Кейстута.
    Скиргайло. Гравюра из книги А. Гвагниньи «Хроника Европейской Сарматии». 1578 г.

    Как видно, для достижения своей цели Ягайло использовал даже своего малолетнего брата, подвергая его смертельной опасности. Видимо, он не задумывался над этим и позже отплатил брату черной неблагодарностью, сломал ему жизнь.

    Свидригайло выполнил наказ брата, передал ливонскому магистру чистую грамоту с подвешенной печатью Ягайлы. Орден мог вписать в грамоту свои условия. Дальше за дело взялся Скиргайло, который приехал в Ригу от Полоцка. Скиргайло привез Ягайлову грамоту в Мальборг [39] к великому магистру. Орден за помощь требовал от Ягайлы крестить в течение четырех лет Литву и уступить Жемайтию. Скиргайло от имени Ягайлы согласился на орденские условия и подписал договор. Осталось ждать удобного случая для переворота. И он вскоре представился.

    Не все братья Ягайлы склонились перед Кейстутом. Новгород-Северский князь Дмитрий-Корибут отказался признать Кейстута великим князем. Кейстут приказал Ягайле выступить в поход на Новгород-Северский. А это было только ему на руку. Он начал открыто собирать войско в Витебске, вроде бы для похода на Корибута, а в самом деле для переворота. Старый князь ничего не заподозрил. Кейстута уважали и любили в Литве, и он не мог представить, что кто-то может посягать на его власть. Хитрого Войдилу, помощника Ягайлы в его коварных делах, Кейстут повесил. Казалось, что без него Ягайло ничего не предпримет, но у опального князя хватило коварства, чтобы усыпить бдительность Кейстута.

    В мае 1382 года Кейстут отправился в поход на Северскую землю. Но Ягайло повел свое войско к Вильно, где заранее подготовил заговор среди виленских мещан и немецких переселенцев. Заговорщики захватили Вильно и ждали появления Ягайлы. А он тайно лесными дорогами привел 12 июня войско в столицу. Витовт, находившийся в Троках, не смог помешать ему.

    Ягайло действовал быстро и решительно, дал знак крестоносцам выступать в поход, а сам 20 июля взял Троки, которые сдал ему гарнизон.

    Под Троки вскоре пришли прусские и ливонские рыцари. Теперь перевес был на стороне Ягайлы, но он хотел избежать кровопролития: или боялся своего поражения, или хотел уберечь своих и Кейстутовых воинов от ненужной гибели. И, как обычно, использовал свое коварство. Когда Кейстут и Витовт 3 августа с пятитысячным войском подошли к Трокам и стали готовиться к битве, Ягайло послал князей и бояр к Витовту уговаривать его: «Князь великый Ягайло послаль нас к тобе, штобы еси уедьнал нас с отцемь своим, што быхомь держали свое, а вы бы свое, а бою бы межи нас не было, а крови пролития не вчинилося. Ты бы приехал ко брату своему князю великому Ягаилу, а мы правду даемь, штобы тобе чисто отъехати в рать свою, ачей бы межи вас был добрый конець», — рассказывает «Летописец великих князей литовскых». Поручился за брата и Скиргайло. Тогда Витовт поверил и приехал в лагерь к Ягайле. Видно, был Ягайло хорошим лицедеем, если сумел сыграть чувство раскаяния и убедить Витовта в искреннем желании помириться с Кейстутом. При этом он и поклялся не моргнув глазом. Как тут не поверить ему? Витовт и Скиргайло приехали к Кейстуту и уговорили его встретиться с Ягайлой. Скиргайло поклялся за брата и за себя.

    Обманными обещаниями решить конфликт мирно Ягайло заманил Кейстута и Витовта в Вильно, а потом бросил их в подземелье Кревского замка. Кейстут был задушен. Сам Ягайло отказывался от своей причастности к смерти Кейстута и говорил, что тот покончил жизнь самоубийством. Вероятно, на убийство Кейстута его подтолкнули мать и Скиргайло, претендовавший на Троки. Вслед за этим Ягайло расправился с женой Кейстута Бирутой, которую утопили в реке, и двумя ее родственниками. Очередь была за Витовтом. Но Ягайло не решался. Он даже посетил двоюродного брата и позволил приходить в камеру его жене Анне. Именно с ее помощью Витовт, переодевшись в женскую одежду, убежал из неволи в Пруссию к крестоносцам. Когда великий магистр Конрад Цолльнер попросил Ягайлу простить Витовта, тот пренебрежительно ответил: «Это значило б согревать змею на своей груди».

    Ягайло был зол на Орден и не преминул упрекнуть магистра за поддержку Витовта и мазовецкого князя Януша: «…но кажется удивительным и недостойным, что вы помогаете нашим врагам и неприятелям, в то время как мы обещали не только не мешать ни в чем один одному, но один одному помогать против всякого врага. Также просим вас, чтобы вы не старались перетянуть к себе жемайтов, ибо они поддались нам и любезному нашему брату Скиргайло; и без этого уже имеем мы много неприятностей от наших людей и от литвинов».

    Ягайле было в чем упрекать Орден. Он не только принял его врага Витовта, но и дал деньги мазовецкому князю Янушу, который захватил Дрогичин, Сурож, Мельник. Хоть Ягайло в начале 1383 года совершил поход в Подляшье и вернул захваченные города (горожане сами их сдали ему), но он не чувствовал себя спокойно. Сторонники Витовта в самой Литве и Жемайтии беспокоили его. Коварство и обман по отношению к дяде и двоюродному брату принесли ему дурную славу вероломного правителя. Даже крестоносцы отвернулись от него. Ягайло не приехал на встречу с великим магистром Конрадом Цолльнером и не подтвердил свои обязательства перед Орденом, считая их необязательными для себя. Поэтому Орден 30 июня 1383 года объявил Ягайле войну. «Такая твоя дружба, которую ты предлагал нам взамен за наши услуги, но мы не можем уже дальше терпеть твое высокомерие и твою несправедливость. Знай же, Ягайло, ты и твои братья, что, не находя в тебе ни веры, ни верности, мы отказываем тебе в нашей дружбе и с тех времен, как убедились в твоем криводушии, никогда уже не будем с тобой в мире», — написал великий магистр.

    Ягайло мог с сожалением понять, что сам стал инструментом в руках крестоносцев, устранил их злейшего врага Кейстута, предоставил им грабить Трокское княжество, выдал на расправу Жемайтию, а сейчас Орден разожжет огонь междоусобной войны между ним и Витовтом и вновь будет требовать от него уступок за мир. Вместо укрепления своей власти он добился ненадежного положения в стране, что даже в Вильно чувствовал себя в опасности. Пугала его и будущая война с Орденом. Поэтому Ягайло переехал с матерью в Витебск, подальше от опасного врага — крестоносцев, а оборону Литвы поручил Скиргайле.

    Орден поддержал Витовта. Осенью 1383 года началась война. Крестоносцы совершили поход на Вильно, но не захватили столицу. Только теперь Ягайло понял, насколько опасен для него Витовт, ибо свои завоевательские планы крестоносцы выдавали за помощь законному наследнику Трокского княжества, желавшему вернуть отцовское наследство. Политическая мудрость подсказывала Ягайле забыть бывшую вражду и помириться с братом. Через тайных послов в 1384 году он предложил Витовту мир и обещал вернуть Трокское княжество. Витовт принял предложение. Ягайло вернул ему Трокское княжество, но сами Троки оставил Скиргайле, зато в придачу отдал Луцкое княжество. Вместе с Витовтом Ягайло взял и разрушил сильнейшую орденскую крепость Мариенвердер, построенную возле Ковно.

    С этого времени судьба поведет Ягайлу от победы до победы к величию. В 1384 году к Ягайле в Крево приехали из Кракова польские паны. Поляки предложили ему посвататься к польской королеве Ядвиге и стать польским королем. В это время Польша переживала нелегкие времена.
    Кревский замок. Реконструкция. XX в.

    Последний польский король из династии Пястров Казимир, прозванный Великим, умер в 1370 году, не оставив сыновей. Польский трон занял его преемник венгерский король Людовик. Наследницей Людовика была его старшая дочь Мария, жена чешского короля и бранденбургского маркграфа Сигизмунда. Поляки боялись утверждения на их троне германской династии, поэтому просили жену покойного Людовика, королеву Елизавету, отпустить в Польшу свою младшую дочь Ядвигу. Ее провозгласили королевой. Но так как Ядвига была обручена с австрийским герцогом Вильгельмом, то Польша в случае ее замужества с ним получила бы короля-немца и в конце концов была б «втелена» в Священную Римскую империю, а это означало политическую смерть страны.
    Я. Матейко. Ягайло. 1891 г.

    Поляки забеспокоились, начали искать двенадцатилетней королеве выгодного для себя жениха. Выбор был невелик: Вильгельм, или слабоумный чешский король, или князь Земовит Мазовецкий из Пястов. Ни одна кандидатура не устраивала. Вилгельм — немец, поддерживает крестоносцев, Сигизмунд присоединит Польшу к Чешскому Королевству, нищий Земовит принесет только долги. Тогда среди некоторых польских панов и появилась мысль о кандидатуре великого князя литовского Ягайлы. Да, он пользовался дурной славой, его представляли диким и вероломным варваром, лентяем и чревоугодником, не способным к правлению, но у него были обширные земли, вот на них и польстились поляки. Завладеть через Ягайлу Литвой стало мечтой польских политиков. Можно было избавиться от страшных литвинских походов, а оружие Литвы направить против Ордена, отвоевать Поморье и Силезию. Простоватый Ягайло виделся идеальным правителем, которым можно было вертеть как угодно.

    Ягайло до этого делал попытку жениться на дочери московского князя Дмитрия Ивановича — Софии. Тем самым в Восточной Европе мог сложиться мощный литовско-московский союз, направленный как против Ордена, так и против Орды. Но Дмитрий Иванович находился в «воле татарской», и в Орде этот союз не приветствовался. Поэтому Дмитрий Иванович потребовал от Ягайлы признать себя его «младшим братом» — подчиниться ему. На это, конечно, Ягайло не пошел. И вот Ягайле предлагали в жены польскую королеву, а в придачу и королевскую корону.

    Сама королева противилась этому браку, хотела даже убежать из Краковского замка, но крепкие двери и стража надежно держали ее взаперти. Она любила Вильгельма и вот должна была пожертвовать своими чувствами ради желания панов. Убеждая, что это важно «для расширения и укрепления христианской веры», они склоняли королеву к браку с правителем Литвы.

    Ягайло включился в борьбу за польскую корону. Он во главе войска опустошил земли своего конкурента Владислава Опатовского и сжег города Залихвост, Опатов и только чуть-чуть не дошел до Кракова.

    Стало ясно, какого врага может обрести Польша в лице Ягайлы, не выбери его королем. А Ягайловы послы в Кракове обещали, что великий князь литовский «своими средствами и личными усилиями все потери и разорения, понесенные польской короной, что кем-то было оторвано или захвачено, вернет, освободит пленных поляков, заплатит 200 тысяч австрийскому герцогу и свои литовские и русские земли на вечные времена присоединит к короне польской державы». Никто из других кандидатов на трон ничего большего не смог бы пообещать. И на Краковском сейме в июне 1385 года Ягайлу выбрали королем. Правда, без единодушия. Нашлись те, кто хотел видеть королем деятельного и решительного Витовта. «Известно, что Ягайло — человек малого ума, простоватый, не подобен на короля. Куда более достоин короны Витовт, сын мужественного Кейстута. Лучше ему отдать Ядвигу и скипетр», — предложили его приверженцы. В ответ они услышали убедительный довод: «Что касается малого ума Ягайлы, то всем, конечно, об этом известно. Но именно благодаря его недалекому уму он будет более пригодным королем, чем Витовт, легко согласится на расширение льгот и прав шляхты». Этот довод и большие дары подкупили рьяных противников Ягайлы, и его выбрали королем.

    Но крестоносцев нельзя было подкупить. Они в отчаянии пытались сорвать унию Польши и Литвы. Именно в это время в Ордене сочинили байку о том, что род Ягайлы происходит от слуги Гедимина, который, убив своего господина Витеня, женился на его жене и стал великим князем. Это черная сплетня поползла по свету. В ответ родилась легенда о римском происхождении литовской и жемайтской шляхты и самого Ягайлы из «поколеня з роду с Колюмнов», патрициев римских, прадед которого Витень был выбран после смерти Тройденя великим князем литовским. Так возникла самая загадочная легенда в истории Литвы о происхождении династии Гедиминовичей.

    Трудно объяснить причины согласия Ягайлы стать польским королем. Одни историки видели в этом проявление властолюбия Ягайлы, другие — его политическую мудрость. Но, вероятно, все же политические причины были определяющими. Ягайло не мог отдать польскую корону своим противникам — австрийскому герцогу Вильгельму или мазовецкому князю Земовиту, поддерживающим Орден. Зато объединенными силами Польского Королевства и Великого Княжества Литовского и Русского можно было противостоять и Ордену, и другим внешним врагам.
    Я. Матейко. Витовт. 1891 г.

    14 августа 1385 года в Крево Ягайло и польская делегация подписали так называемую Кревскую унию. Этот документ — соглашение между Ягайлой и частью польских сановников, желавших видеть его польским королем и которых никто не уполномочил выступать от имени всего королевства. Языком современной юриспруденции этот договор можно назвать актом о намерениях. Грамота договора сохранилась без печатей, поэтому есть повод считать его поздним фальсификатом, а условия унии — сфабрикованными поляками с целью включить Великое Княжество в состав Польского Королевства. Ягайло обещал принять католичество, крестить Литву, присоединить [40] ее к Польше, вернуть польских пленников, отвоевать у Ордена польские земли, заплатить матери Ядвиги, венгерской королеве Елизавете, 200 тысяч флоринов. Такое впечатление, что за корону Ягайло продал все, что мог продать, — свое государство, душу, честь… Или, может, он рассчитывал такими щедрыми обещаниями подкупить поляков? Обещания он давал именно такие, которые хотели от него услышать, но не исполнял их. Подобная хитрая политика не раз приносила ему плоды.

    18 февраля 1386 года в Кракове Ягайло и Ядвига обвенчались, а 4 марта он короновался и стал польским королем под именем Владислав II, которое дали ему при крещении в католичество.

    Впечатление от нового короля у поляков было двоякое: одни хвалили его, а другие ругали. Противоречиво описывает Ягайлу и Ян Длугош. «Роста он был среднего, лицо имел вытянутое, худое, к подбородку чуть суженное. Голова была маленькая, продолговатая, почти вся лысая…; глаза черные и маленькие, неспокойного взгляда, всегда бегающие; уши большие, голос грубый, речь быстрая, фигура стройная, но щуплая, шея долгая. Испытания, холод, бури и метели очень терпеливо переносил. Спать и нежиться в постели любил до самого полудня, поэтому редко когда в обычное время слушал святую мессу. В военных делах был нестарательный и медлительный и все военные заботы возлагал на предводителей и наместников. В баню обычно ходил каждый третий день, а временами и чаще.
    X. Пиллати. Ягайло. 1888 г.
    X. Пиллати. Ядвига. 1888 г.

    К пролитию человеческой крови относился с такой неохотой, что часто наибольшим преступникам прощал наказание. К подданным и побежденным был очень ласков и щедр. Только тех, кто провинился перед ним на охоте или других забавах, не мог никогда простить. В людях умел ценить достоинства, не завистью, а доброжелательством мерил поступки людей, а заслуги своего рыцарства, каждое похвальное дело — будь то война или в мирное время сделанное — богато и щедро награждал. За небольшие поступки делал людей храбрыми, а храбрых — богатырями, готовыми к наибольшим свершениям и самопожертвованию. Необдуманной щедростью и расточительством приносил больше ущерба краю, чем иные жадностью и хищениями. Охоту так сильно любил, что оставлял в запустении государственные дела, чем вызывал справедливые нарекания. Любил наблюдать, как дети качались на качелях.

    Каждую неделю, в пятницу, с большой сдержанностью постился, оставаясь на одном хлебе и воде. Всегда был трезвым, ни вина, ни пива не пил. Яблок и их запаха не терпел, зато крадком ел сочные и сладкие груши. Для выполнения христианских обрядов и обязанностей понуждался частыми предостережениями королевы Ядвиги, а на Пасху, Троицу, Вознесение Божьей Матери и Крещение причащался, но после смерти королевы ограничил этот обычай одним Крещением и Пасхой. Каждый год, в Великую пятницу, обмывал ноги двенадцати убогим в своем покое в присутствии только нескольких секретарей, а потом каждому убогому давал по 12 грошей, а также сукно и полотно на одежду… Посты, вигилии и другие службы с такой старательностью исполнял, что больше побед молитвами своими у Бога выпросил, чем добыл их вооруженной силой…, искренний и простодушный, он не имел в себе никакого обмана… Придворных знаков и дорогих уборов не любил; обычно ходил в бараньем тулупе, покрытом сукном; редко одевался в лучшую одежду, например в плащ из черного бархата без украшений и парчи, и то только на большие торжества. В другие дни носил простую одежду желтоватого цвета; соболей, куниц и лис или иных мягких и дорогих мехов не любил.
    Я. Матейко. Ян Длугош. 1863 г.

    Имел некоторые суеверные обычаи: вырывал из бороды волосы и, вплетя их между пальцами, мыл водою руки; всегда, перед тем как выйти из дома, трижды крутился кругом, ломал на три части соломинку и бросал на землю. Делать это его научила мать, греческой веры, но зачем и ради чего, это он никому в жизни не говорил, и нелегко это отгадать. Говорят, что часто повторял, как пословицу, такую фразу: „Слово вылетает из уст птицею, но когда скажешь его некстати и захочешь забрать назад, то вернется оно волом“. Также имел обычай напоминать смехом рыцарям, чтобы на войне никогда не становились впереди или в последнем ряду, но чтобы и не прятались в середине».

    Ничего удивительного в характере Ягайлы хронист Ян Длугош не видел — простоватый, бесхитростный, простодушный и мягкотелый человек, подверженный своим слабостям и суевериям. Конечно, милосердие к людям и щедрость — не грех. Но, как считал Длугош, эти черты характера были пагубными для государства. «Из-за излишней щедрости раздавал больше, чем позволяла королевская казна, не обращал внимания на возможности и только угождал личным симпатиям». И ради чего? «А ради того, чтобы избежать упреков». Но в чем? В жадности, черствости к людям.
    Изображение Ягайлы, Казимира Великого и Людовика Венгерского на иконе «Поклонение трех королей». 1475 г. Гравюра XIX в.

    На то он и правитель, чтобы прежде всего думать о вверенных его попечению людях. Так, когда в 1431 году крестоносцы разорили Куявскую и Добжинскую земли, Ягайло передал доведенным до нищеты людям свои королевские земли, поддержал деньгами. Если он не гнался за излишеством, роскошью и украшениями, то зачем было набивать золотом сундуки, когда за них можно было купить сердца людей?

    Несправедлив Длугош к Ягайле, когда пишет, что тот любил спать до полудня. А вот Григорий из Санока утверждает, что король вставал очень рано. Не похож на лежебоку. И в походах, как воин, мог спать на устланной ветвями земле.

    Очерняет Длугош Ягайлу, когда утверждает, что в военных делах он «нестарательный и медлительный». Но сам же признает, что Ягайло «почти во всех войнах имел счастье и удачу». В Грюнвальдской битве Ягайло показан как сторонний наблюдатель, который возлагал больше надежды на Бога, чем на оружие. И только тогда, когда победа стала клониться на сторону его войска, он захотел участвовать в битве.

    «Король Владислав стремился в бой с большим пылом и давал коню шпоры, порываясь ринуться в самую гущу врагов, так что его с трудом удерживали обступившие телохранители. Из-за этого чеха Золаву, одного из телохранителей, слишком грубо схватившего королевского коня за узду, чтобы он не мог ехать дальше, король ударил концом своего копья, но не сильно; король требовал пустить его в бой, пока его не отговорили и не удержали просьбами и решительным сопротивлением все телохранители, заверявшие его, что они пойдут на любую крайность, прежде чем это произойдет». Можно заподозрить Ягайлу в лицедействе. Но даже, если бы он горел искренним желанием лично участвовать в битве, ему это сделать не дали бы. Слишком дорогая была цена победы в этой битве, чтобы подвергать опасности Ягайлу, «потому что короля одного оценивали в десять тысяч рыцарей».

    Как видим, король не оставался безучастным, он руководил битвой и сорвал голос, призывая и вдохновляя воинов на победу. Ягайло был не воинственным, но не был и трусливым. Видимо, Длугош не знал о письме Ягайлы познаньскому епископу Альберту, ибо изменил бы свое описание поведения Ягайлы во время битвы. Ягайло писал: «Наконец сами с твердостью и без промедления войска наши приготовили и, построив, направили против врага, идущего в битву». Его слова подтверждает свидетельство автора «Хроники конфликта» — наиболее точной реляции о битве. «Но, закончив молитву, в тот же миг приказал всем повязать какие-нибудь повязки из соломы для взаимного распознавания и установил для рыцарей слова боевых кличей — „Краков!“ и „Вильно!“; сам же, сев на коня, лично поспешил взглянуть на врага и в то же время начал построение боевых порядков на одном поле между двумя рощами; потом собственными руками опоясал тысячу или больше рыцарей так, что утомился этим опоясыванием». Как видим, Ягайло лично руководил построением войска, а Длугош приписывает это краковскому мечнику Зиндраму из Машковиц, который якобы командовал польским войском в то время, как король молился. Хоть вот таким способом, но украсть у Ягайлы славу полководца и победителя.
    X. Пиллати. Ягайло. 1888 г. Внизу показана сцена защиты Ягайлы Збигневом Олесницким во время Грюнвальдской битвы

    В рассказе Длугоша о присылке крестоносцами двух мечей — вызова Ягайлы и Витовта на бой польский король показан как нерешительный, уклоняющийся от битвы полководец, молящийся Богу о даровании ему победы. Не за молитвой застали его орденские герольды, а за посвящением в рыцари воинов. И не испугался он врага, и передал через герольдов магистру: «Мечи нам вами посланные принимаем и принять желаем: с вами, взывая к имени Христа, в битве хотим сойтись».

    Своей пламенной речью король побуждает воинов к мужеству и героизму. «О, рыцари мои, друзья славные! Известно вам, на какие беды и беззакония обрекли нас и наших предков эти гордецы, на которых смотрят ваши глаза, сколько и как много зла причинили они нашим землям, как презрели божьи святыни и бесчестили людей, служащих Богу. Помните о грабежах святынь, насилиях, злодеяниях и темных делах, какие творились еще недавно! Приняв в качестве поддержки ту справедливость, которую каждый заметить сможет, потому что она сама за нас сражаться будет, вооружитесь для защиты этой справедливости и не бойтесь: сейчас лучше погибнуть за нее вместе со мною, чем жить без нее. Уже поэтому я и рыцари мои готовы пойти с вами на жизнь или на смерть против тех, кто желает нашей погибели». Эти слова Длугош не приводит в своей «Хронике», ибо ясно, что они противоречат нарисованному хронистом характеру Ягайлы. Король не уклоняется от битвы, не боится врага, а готов идти вместе со своими воинами «на жизнь или на смерть против тех, кто желает нашей погибели». Зато в ответ Ягайлы орденским герольдам Длугош вкладывает свои цветастые слова, целую религиозную проповедь о том, что «высшие силы будут стоять за правое дело; за которое сражаются поляки». Виден идеологический смысл так называемого «ответа» Ягайлы. И это не единичный пример, когда Длугош вопреки исторической правде занимался измышлениями и религиозно-идеологическими изысками. Вот и в описании Грюнвальдской битвы он, забыв, что держит перо историка, отходит от первоисточника, из которого брал данные о битве, — «Хроники конфликта» и создает не исторический рассказ, а красочный памфлет о неотвратимом наказании Ордена за его агрессию против Польши, нравоучительное повествование «о дерзости и поражении одной стороны и о смирении и торжестве другой». Поэтому и Ягайло «лишается» черт реального предводителя польского войска и предстает смиренным христианином, он даже не может отразить нападение на себя рыцаря Диппольда Кикерау фон Дибера, и короля защищает королевский секретарь Збигнев Олесницкий, опекун Длугоша, хоть в «Хронике конфликта» указывается, что король лично сразился с рыцарем и ранил его лицо копьем. Но зачем было Длугошу показывать воинственность «смиренного» Ягайлы? Вот его подвиг и совершил Олесницкий. И этот «смиренный» король «собственной персоной» возглавил преследование крестоносцев, как сам он признался в письме к познаньскому епископу и своей жене, королеве Анне. Хорошо, когда есть возможность проверить сообщение летописей и хроник по другим источникам, что избавляет нас от предвзятости их авторов.

    Совсем иным предстает Ягайло в описании других авторов, не таивших на него злобы и не сводивших с ним свои счеты на бумаге, которая, как известно, все стерпит. Он был простоватым, но не простаком. Его считали диким и необразованным, а он вел теологические диспуты, любил искусство (в особенности живопись в византийском стиле) и музыку. Может быть, не просто похвала, а справедливое признание королевских достоинств заключено в словах магистра вольных искусств Яна из Ключборга: «Ягайло выделялся необыкновенной добротой, ученостью, мудростью и трезвостью, справедливостью и энергичностью. Этими качествами, а также постом, трогательными речами, милостью и опекунством король может быть примером для других правителей мира. Любил справедливость, творил согласие и справедливый суд вершил, вдов и угнетенных, бедняков и сирот освобождал из неволи крестоносцев. Чаще выбирал мир, чем войну с неприятелем… Матери своей — римской церкви покорно подчинялся, был удивительно щедрым, ибо почти все свое королевство раздал и очень мало, почти ничего, не оставил для себя, свое наследство и родную землю отдал другим. Был это правитель, который руководствовался не тщеславием, не вероломством, но набожностью и справедливостью, своими подданными правил мудро». Идеальный образ христианского короля, который хотели видеть в Ягайле. И Ягайло хотел ему соответствовать.

    Высокий авторитет Ягайлы признавали не только отдельные люди, но и целые народы. В 1402 году венгры, недовольные правлением своего короля Сигизмунда I, отстранили его от власти и предложили венгерскую корону Ягайле. Он повел себя очень благородно, не воспользовался «несчастьем» венценосного коллеги. «Не вам отдавать, не мне ваш скипетр брать не следует, пока законный владетель Венгерской земли, муж старшей дочери Людовика, который вами взят в неволю, живой. Вы должны освободить его. Никто больше, глядя на ваш поступок с предшественником, не захочет такой судьбы», — ответил Ягайло венгерским послам. Тут он проявил и благородство, и политическую осторожность, которую можно принять за мудрость. Как «справедливого правителя», доброжелательного к чешскому народу, в 1420 году чехи просили Ягайлу стать их королем. Он и на этот раз отказался от короны, проявив предосторожность. «Судьба ваша смутная, и несчастье чешского края сам переживаю; в таком важном деле без согласования с Витовтом не могу ответить». От короны Ягайло отказался, но сам факт, что восставшие против немецкого засилья чехи видели в нем достойного кандидата на чешский престол, говорит о многом, и в частности об его авторитете за рубежом. Добрая слава далеко разносится.

    Польша была для Ягайлы чужой, и он для поляков чужим. Своим укладом жизни, обычаями Ягайло отличался от поляков и не был похож на короля. Говорил по-белорусски, ни писать, ни читать по-польски не умел. Был немногословен, суеверен, прост в быту и в обхождении с людьми.

    По-прежнему Ягайло горячо любил свою Родину, за что его не раз упрекали поляки. Ян Длугош писал: «Свою Отчизну, Литву, семью, братьев так сильно любил, что все богатства и прибыли королевские отдавал на защиту и обогащение Литвы, в то время как Польское Королевство, никогда не задумываясь, втягивал в разные войны и обрекал на поражение». Но и литвины обвиняли Ягайлу в измене Литве. А он объяснял в акте Городельского сейма от 2 октября 1413 года, что желал: «…земли Литовские, из-за враждебных нападений и козней крестоносцев и к ним примыкающих всяких других врагов, которые стремятся разорить названные земли Литовские и Королевство Польское и разрушение их замышляют, в уверенности, безопасности и лучшем попечении сохранить и о постоянной для них пользе позаботиться». Ягайло искренне воспринял свою миссию объединителя двух народов, их спасителя от агрессии Ордена. «Знаем хорошо, что крестоносцы не только моей или великого князя ждут смерти, чтобы напасть на Польшу, разорвать и уничтожить единство между обоими народами. Но я этого не допущу. Посвящу всего себя ради целостности моих народов, поэтому соберу большое войско и Орден так сокрушу в Пруссии, что после моей смерти не сможет вредить моим державам», — заявлял в 1422 году Ягайло. И надо признать: во многом стараниями Ягайлы была сокрушена сила Тевтонского ордена.

    Считали его дикарем и грубым. А он преобразовал Краковский коллегиум в университет и взял его под свою опеку. До Ягайлы коллегиум едва существовал, даже не имел в городе своего здания, а занятия велись в пригородной деревне. Ягайло попросил папу Бонифация XI выдать буллу на основание университета и открытие в нем теологического факультета. Для университета Ягайло купил два здания в Кракове и 22 июля 1400 года торжественно открыл его. Он утвердил доходы, назначенные коллегиуму еще королем Казимиром Великим, и приумножил их дарением земель и привилеев. В привилее этот «неуч» говорил: «Желаем иметь студию во всех науках: в теологии, юриспруденции, физике, праве и других науках свободных, для этого великий коллегиум ставим на вечные времена. И пусть уже там будут, как диаменты, все науки, чтобы выпускал людей умных и в разных профессиях наученных». Этот «неуч» оказался куда более сведущим в просвещении, чем те, кто порочил его за невежество и дикость. И справедливо, что университет назвали Ягеллонским.
    Основание Ягеллонского университета. Гравюра XIX в. По картине XVII в. Внизу слева изображена сцена крещения Литвы. Рядом с Ягайлой Св. Станислав. Справа — королева Ядвига и основатель Краковского коллегиума Казимир Великий

    Любил он искусство. Приглашенные Ягайлой белорусские и украинские художники расписывали фресками костелы и часовни в византийском стиле.

    Этот «грубый» литвин отличался скромностью и вежливостью. Этот «жестокий» деспот проявлял милосердие к убогим и несчастным. Этот «кровавый» воитель проливал слезы в молитвах о мире. Этот «язычник» впечатлял своей набожностью. Этот «человек поверхностного ума и невеликих способностей» (как отозвался о нем Ян Длугош) правил, побеждал в войнах, последовательно проводил свою политику, проявлял государственную мудрость, данную ему высокую власть использовал на благо страны.

    Ягайло сохранил за собой титул великого князя литовского (он титуловал себя и наследником Руси), а своим наместником назначил с титулом князя Литвы брата Скиргайлу. В грамоте от 28 апреля 1387 года Ягайло обещал: «…держати ми его выше оусее иншее братье и слушати ми его боле усехъ своих приятелии и братьи, а всякому ми делу и справа ему чинити и его людямъ, а в обиду ми брата своего князя Скирикгайла не выдати». Видимо, Ягайло не очень доверял брату, поэтому лишил его верховной власти. Но надо было задобрить Скиргайлу и укрепить его силу в противовес мятежному Витовту, поэтому Ягайло отдал брату «на руской стороне» Менск, Пропойск, Игумен, Логойск, Свислочь, Бобруйск, Речицу, а также Полоцк, «што еще отець ему оудцелилъ». Таким образом, Ягайло только усложнил положение: Великое Княжество было разделено на владения Витовта, Скиргайлы, Владимира Киевского, Корибута Новгородского, Коригайлы Мстиславского, что вскоре привело к конфликтам между ними. Ягайло вынужден был выступить третейским судьей. Но важнейшие дела Ягайло решил сам. В том же 1387 году он обратил Литву в католичество. Приехав в Вильно, он постановил: «Всех природных литвинов, обоих полов и всякого звания, к вере католической и до служения святой римской церкви присоединить и даже заставить, к какой бы вере они раньше ни принадлежали». Ягайло, как выяснилось, совсем не стремился исполнять свое обещание. Видимо, он боялся недовольства православного населения Великого Княжества Литовского, поэтому не принуждал его к принятию католичества язычников. Для поощрения крещения в католичество Ягайло 20 февраля выдал грамоту, в которой декларировал сословные права и вольности католикам. Феодал-католик получал право распоряжаться своими вотчинами, а также «свободно выдавать замуж своих дочерей, внучек и женщин», ему вменялось не привлекать рыцарей к «каким-либо нашим работам», за исключением строительства или ремонта замков. Немного привилегий, но и они воспринимались как щедрый дар и делали католиков привилегированным сословием перед православными. Этот конфессиональный раздел не послужил консолидации аристократии Великого Княжества Литовского. Но в защите Отечества для Ягайлы не было различия между католиками и православными. Он писал в той же грамоте: «Согласно древнему обычаю, военный поход остается обязанностью, которая осуществляется собственными затратами и расходами. В том же случае, если придется преследовать врагов, неприятелей наших, которые бы убегали с нашей Литовской земли, то для этого рода преследования, которое по-народному называется погоней [43], обязуются отправляться не только рыцари, но и каждый мужчина, какого бы он ни был происхождения или состояния, только он был способен носить оружие». Так началось крещение Литвы.

    В Вильно было основано епископство с семью приходами — в Медниках, Мейшеголе, Вилькомире, Немечине, Крево, Гайне и Обольцех.


    Несколько месяцев Ягайло строил костелы, «больше похожие на сараи, чем на святыни», по словам крестоносцев, ездил по Литве и объяснял язычникам основы христианской веры, учил их молитвам.

    Он приказывал сечь священные леса, уничтожать идолов и тушить вечные огни. На места крещения одних язычников сгоняли тиуны, других привлекали суконными рубахами в награду за принятие новой веры. Язычников делили на мужчин и женщин и каждую группу окропляли святой водой и давали одно для всех имя.

    Теперь они становились вроде бы христианами, но в душе оставались идолопоклонниками, по словам тех же крестоносцев. Так Ягайло окрестил около 30 тысяч человек — только часть язычников. Язычество оставалось еще сильным, но все равно Литва в глазах папской курии стала христианской страной. Буллой от 17 августа 1388 года папа римский Урбан VI признал акт крещения Литвы. Позже папа Климент VII восхвалял Ягайлу как «апостола» Литвы: «Среди всех королей земли тебе принадлежит первое место в чувстве благодарности святой Римской церкви, матери нашей! Утешай себя в глубине твоей души, что такая великая слава ходит по свете о деяниях твоих и что ты, такой ласковый и милый, находишься в сиянии славы в лоне матери-церкви».

    Зато Орден усомнился в искреннем крещении Ягайлы и жаловался на него императору Руперту: «Славится, как новый христианин, но от своих безумств ни в чем не отступил. Как стал королем, то сделался жестоким неприятелем правоверного рыцарства. Посылает к неверным ремесленников, раздает им шлемы, панцири и стрелы, шлет им воинов. Литвинов и Русь учит военному делу, так что, усовершенствовавшись после его смерти, даже могут быть опасными. Хвалится, что где-то принес веру, а на деле подстрекает сечь или вешать иконы, жестоко убивать христиан, срывать мир, хватать орденских братьев, давать опеку изменникам и отступникам — вот христианские поступки Ягайлы. Так он поступает с нами в союзе с Витовтом, который не помнит той помощи против татар, когда наши кровь пролили».
    Ягайло среди ученых. Гравюра XIX в. с иконы «Юный Христос в храме». 1418 г.

    Ничего удивительного в орденских обвинениях нет. Ягайло, как и надлежит правителю, заботился об укреплении боеготовности подданных, расправлялся с врагами, а вот насчет святотатства над иконами можно поверить крестоносцам, а можно посчитать это выдумкой. Все же христианство Ягайло воспринимал как неофит, не избавившийся от языческих суеверий и привычек. Удивлялись ему, когда в костеле ставил свечки и огарки. А когда его спросили, почему он так делает, объяснил, приведя народную мудрость: «Богу молись, а черта не дразни».

    Но католик Ягайло по-прежнему в душе оставался православным. Его сердцу было ближе православная культура, чем католическая. Длугош пишет, что Ягайло украсил гнезненский, сандомирский и вислицкий костелы произведениями «греческого» искусства, «ибо оно ему более нравилось, чем латинское». Защищал православие. В грамоте 1387 года Ягайло предупреждал тех, кто нанесет урон монастырю и церкви Св. Иоанна в Логойской земле: «…а хто приобидить или отиметь от стого Ивана цркви, тот будет проклять оусии веки и оу будщии». Даже его наместник в Великом Княжестве Литовском Скиргайло был православным и носил крещеное имя Иван.

    Когда Витовт в 1390 году поднял восстание, Ягайло лично возглавил борьбу с ним. Городенский князь вновь заручился поддержкой крестоносцев, а это означало войну с Орденом. Польское войско во главе с Ягайлой захватило Берестье, Каменец и Городно, принадлежавшие Витовту. Своим наместником и старостой виленским Ягайло назначил польского подканцлера Николая из Мошкожова. Изгнанный из своих владений, Витовт при поддержке крестоносцев продолжил войну. В августе 1390 года орденское войско подошло к Вильно. Был взят главный замок Вильно — Кривы город, но два других замка мужественно защищались. Через пять недель крестоносцы сняли осаду замков и отступили.

    Выступление Витовта напугало виленского старосту Николая Мошкожовского, и он отказался от управления столицей. На его место Ягайло назначил Яна Олесницкого, но, для того чтобы он «мог распоряжаться более свободно и дельно», князя Скиргайлу переводит на управление Киевской областью. Этот шаг Длугош объясняет страхом «могущества и свирепости врагов, предательства и вероломства своих и, кроме того, самовластия князя Скиргайлы». Если с двумя первыми причинами можно согласиться, то «самовластие» Скиргайлы — только предлог. Видимо, Ягайло загодя готовил условия для перемирия с Витовтом и передачи ему власти в Литве. Естественно, Скиргайло противился бы этому, и Ягайло убрал его подальше от столицы на окраину государства, где он лишался влияния на политическую ситуацию в Великом Княжестве.

    Витовт не отступался от своих претензий. Получив во владение замок Риттерсвердер на Немане возле границы, он совершал набеги на Литву, рассчитывая грабежами и поджогами заставить Ягайлу вернуть ему отцовское наследство, а может, и получить великокняжеский венец.

    Второй поход на Вильно летом 1391 года орденского войска также закончился бесславным отступлением крестоносцев. Ягайло наконец понял пагубность борьбы с Витовтом и передал ему через послов: «Больше, брате, не теряй земли Литовское, отчины нашее и свое, пойди к нам у мир и в великую любов братскую, возьми собе княженье великое у Вильни, стол дяди своего, великого князя Олкгирда, и отца своего, великого князя Кестута». Витовт и на этот раз поверил Ягайле и тайно покинул Орден.

    Встреча между ними произошла 4 августа 1392 года в деревне Островский Двор. На следующий день была составлена грамота. Ягайло признавал Витовта великим князем литовским и русским, но тот дал клятву: «Оставаться навсегда в союзе с Польским Королевством и польской короной». В грамоте не говорилось о присоединении Великого Княжества к Польскому Королевству — тем самым Ягайло признавал Витовта самостоятельным правителем. Хоть он и титуловал Витовта великим князем литовским, но себе взял титул «верховный князь Литвы», чем подтвердил свою власть над Великим Княжеством.

    Но мира и благодати в Литве не наступило. Обделенными себя считали братья Ягайлы — Свидригайло, Скиргайло и Корибут. Они выбрали разные способы борьбы с Витовтом. Свидригайло прибегнул к помощи крестоносцев и начал нападать на Литву. Корибут отказался подчиняться Витовту, и пришлось оружием подчинить его. Самым опасным был Скиргайло, «тем более опасным, что отличался умом, храбростью и красноречием», — как характеризует его Длугош. Обиженный и самолюбивый Скиргайло подстрекал против Витовта своих приверженцев. Ягайло, видимо, вопреки своему желанию, «чтобы вполне смягчить великий гнев и обиду князя Скиргайлы», добавил брату в держание Кременец, Стародуб и Старые Троки и удовлетворил его тщеславие звучным, но в самом деле номинальным титулом «великого князя русского».
    Н. Самокиш. Ягайло, поражающий зубра. 1903 г.

    Как ни странно, Ягайло и сам опасался «самовластия» князя Скиргайлы, который «был по натуре своей смел и свиреп, скор во всем — на язык, на руку и на дело, и всем внушал бы страх, если бы постоянное пьянство не низводило его до ничтожества и не вызывало презрения к нему, ибо в пьяном виде он бросался с оружием на многих людей, и преимущественно на тех, кто являлся его друзьями и близкими», — таким был этот князь, по утверждению Длугоша. Тем не менее, несмотря на буйный характер Скиргайлы, его поддерживали православные за верность православию, для них он был «чюдный князь… добрый». Видимо, Ягайло как раз и опасался утверждения деятельного брата на великом княжении с помощью «русских», которые смотрели на «верховного князя Литвы» как на изменника родины и их веры. В таком случае Скиргайло становился законным великим князем, а сам Ягайло терял наследственные права на Литву и в случае лишения польского трона оставался ни с чем. А на Витовта Ягайло смотрел как на своего наместника, хоть и с титулом «великий князь литовский».

    Витовт не имел наследников, а вот Ягайло еще надеялся стать отцом сыновей, которые унаследуют власть на «дедичную» Литву.
    В. Навозов. После охоты в Беловежской пуще в 1409 г. 1903 г.

    И никто лучше Витовта не смог бы защитить его наследство от посягательств внешних и внутренних врагов, сохранить его и приумножить. Витовт был просто посланцем судьбы для Ягайлы.

    Поэтому понятно, что Ягайло не только ради «возвышения и славы своего отечества Литвы» поддерживал Витовта, а имел свой личный интерес, как родово-династический, так и политический. Ягайло мечтал передать Великое Княжество своему наследнику сильным, свободным и процветающим государством. А это не нравилось полякам, они упрекали короля, что он больше содействует Литве, чем Короне, посылает каждый год Витовту войска, раздает и продает немало королевского добра, награждая рыцарей, защищавших Литву.

    Но вот беда, Ягайло долгое время не имел наследников. От первой жены Ядвиги у него родилась в 1399 году дочь Альжбета-Бонифация, которая умерла младенцем. После смерти самой Ядвиги, 17 июля 1399 года, Ягайло только новой унией с Великим Княжеством сохранил за собой королевскую корону. Теперь женитьба короля стала заботой его рады. И выбрали ему дочь графа Тилии Вильгельма Анну, с которой он обвенчался 29 января 1402 года. Она родила 8 апреля 1408 года дочь Ядвигу, а сына так и не было. В 1416 году Анна умерла, вновь оставив Ягайлу вдовцом. Желание иметь сыновей вынуждало Ягайлу искать новую жену Его выбор — Альжбета, дочь сандомирского воеводы Отгона из Пильцы — не понравился ни панам, ни шляхте. Она была трижды замужем и имела пятерых детей, в том числе двух сыновей. Ягайлу не волновало, что по королевским меркам Альжбета ему не ровня, главное — она была матерью и могла родить ему долгожданного наследника. Поэтому он так упрямо и отстаивал свой брак с Альжбетой, несмотря на сопротивление королевских сановников. Ягайло даже припугнул их, заявив, что готов отказаться от короны. И когда в 1418 году на Краковском сейме паны и шляхта не желали дать согласие на коронацию Альжбеты, он решительно заявил: «Отпустите меня с женой в мое наследственное княжество, а мою дочь посадите на престол и выдайте ее замуж за кого хотите, чтобы имели короля». Такое впечатление, что король устал править в стране, где он был всего лишь атрибутом власти, от имени которого правили паны. Не зря однажды вырвалось у него: «Я вас уже просил, чтобы вы забрали свою корону и позволили мне вернуться в мою родную Литву». Конечно, этого ему не дали сделать.

    Брак с Альжбетой был несчастливым. Наследника Ягайло не дождался. Так что ее смерть в 1420 году была как освобождение. Но Ягайлу вновь пытались связать «узами Гименея». Император Священной Римской империи Сигизмунд Люксембургский хотел выдать за Ягайлу свою дочь Елизавету или вдову чешского короля Вацлава Софию, за которую давал в приданое Шленск. Брак для Польского Королевства выгодный, а вот для Витовта он представлял угрозу, ибо он поддерживал восставших против империи чехов. Тогда он и решил повенчать одну из сестер своей жены княгинь Василису или Софию Гольшанских и Ягайлу. Видимо, именно он привез Ягайлу в Друцк, где они жили у своего дяди князя Семена Друцкого.

    Вот что пишет «Хроника Быховца» об этом странном сватовстве Витовта и знаменательной для истории встрече короля и его будущей жены, которая положила начало династии Ягеллонов: «И едучы назад князь велики Витольт и король Ягойло прыехали ко Друцку, и были на обеде у князя Семена Дмитреевича Друцкого. А королю Ягойлу вжо третяя жона была умерла без плоду, и он видел у князя Семена две сестрычне его красных, именем старшая Василиса, прозвишчом Белуха, а другая Зофия. И просил Ягойло Витольта, мовячы тым обычаем: „Мел есьми за собою тры жоны, две ляховицы, а третюю немкиню, а плоду есьми с ними не мел; а тепер прошу тебе, зьеднай ми у князя Семена сестрычну меншую Софию, иж бы ее за себя понял, а з поколеня руского, ачей бы ми Бог плод дал“. И коли князь Витольт почал о том говорыти князю Семену, и князь Семен рекл: „Господару велики княже Витольте. Король Ягойло — брат твой корунованы а господар велики. Не могло ся бы стати лепей сестрычне моей, иж бы за его милостию была, нижли ми ся не годит ганьбу чинить и соромоты старшой сестре ее, иж бы она наперед старшое пошла замуж, а так бы нехай его милость старшую понял“. И коли то князь велики Витольт королу Ягойлу поведал, и он ему одказал: „Сам то я знаю, иж сестра старшая есть цуднейшая, нижли мает ус, а то знаменует, иж девка есть моцная, а я человек стары, не смею оное покуситися“. А затым князь велики Витовт, помыслившы з князем Семеном, и возвали до себе князя Ивана Володимеровича Вельского, братанича своего, и змовили за него тую старшую сестру Василису Белуху, а Зофию заручыли за короля Ягойла. А тые сестрычны князя Семеновы были дочки князя Андреевы Олгимонтовича Гольшанского. И потом король Ягойло прыслал панов знаменитых з Ляхов, и вземшы княжну Зофею отнесли до него до Кракова; он же, знаменитое веселие учынившы, понял ее за себя, и коруновали ее, и мел с нею два сына, Владислава, которы потом был королем угорским и польским; а другого сына мел Казимира, которы же потом был королем польским и великим князем литовским».

    София была дочерью князя Андрея Гольшанского и княгини Александры Друцкой, сестры Семена Друцкого, и родилась она около 1405 года. Вместе с сестрой Василисой София воспитывалась в Друцке у князя Семена, давнего сподвижника Витовта. Может, он подсказал Витовту мысль женить Ягайлу на своей племяннице. Кто бы ни был инициатором женитьбы короля, но своего достигнул. Ягайло 7 февраля 1422 года обвенчался в Новогородке с Софией Голыпанской, вновь наперекор панам и шляхте. Но ничего не поделаешь, и Софию признали женой Ягайлы. Свадьбу пышно отпраздновали в Новогородке. На ней присутствовали папский нунций Антоний Зенка, послы чешского короля, знатные вельможи и магнаты Литвы и Польши. А 5 марта 1424 года Софию короновали в Кракове на польскую королеву в присутствии императора Римской Священной империи Сигизмунда, датского короля Эрика и многочисленных знатных особ.
    В. Герсон. Ягайло, София Гольшанская, Витовт. 1895 г.

    И вот то, чего так долго ждал король, чего просил у Бога, свершилось: 31 октября 1424 года у него родился сын, названный Владиславом. Среди 25 крестных отцов королевича был и папа римский Мартин V, который поздравил Ягайлу с рождением сына: «Прошу Бога, — писал он в булле, — давшего его нам, чтобы его как можно дольше хранили года для исполнения будущего его призвания и чтобы еще при жизни твоей учился королевскому благородству, взяв в молодости с тебя пример». А 16 мая 1426 года родился второй сын Казимир, но он прожил недолго и 2 марта 1427 года умер. Третий сын Казимир Андрей родился 30 декабря 1427 года. Как считают некоторые историки, его вначале крестили в православие и дали имя Андрей в честь деда, князя Андрея Гольшанского, и только потом перекрестили в католичество. Тем самым прагматичная королева, надеясь на великокняжеский венец для своего сына, заигрывала с православными феодалами Великого Княжества.
    В. Стащенюк. Древний Новогородок. На заднем плане, справа, изображен костел, где венчались Ягайло и София Гольшанская. 1990 г.

    Такая плодовитость престарелого Ягайлы вызвала подозрение в неверности его жены. Поползли слухи, которые распускала группировка краковского епископа Збигнева Олесницкого, желавшего ослабления роли королевы. Если вспомнить, что Ягайло подозревал в неверности и прежних своих жен — Ядвигу и Анну, то нет ничего удивительного в том, что он поверил наветам. Под пытками две прислужницы королевы признались в ее измене мужу и назвали семь молодых придворных, среди них и красавчика Гиньчу из Рогова, сына польского подскарбия (казначея). Трое подозреваемых успели убежать, а остальных вместе с Гиньчей арестовали. Саму Софию взяли под домашний арест, «чтобы при обычных недостатках своей плоти не попала в худшую беду» (по словам Длугоша). На суде под председательством Витовта королева дала очистительную присягу в своей невиновности. Скандал замяли, но Ягайло после этого охладел к жене. А эхо скандала еще звучало долго, ибо Ягеллонов считали незаконнорожденными. А Гиньча после хмерти Ягайлы пользовался особой лаской королевы Софии и получил от нее немало имений. Вот и догадывайся, за что такая милость королевы к нему.

    Забота о детях, об их правах на польскую корону и великокняжеский престол определяла политику Ягайлы в последние годы его жизни. Но, чтобы эти права передать своим детям, Ягайло все больше должен был идти на уступки панам и шляхте. 30 апреля 1425 года на съезде в Брест-Куявском они заявили, что признают королевича Владислава наследником престола после подтверждения своих былых прав и вольностей и получения новых, а самое главное, если Ягайло согласится не на наследственное право сына на королевский трон, а на избрание его, и исполнит свое обещание присоединить Литву к Польше. Ягайло не мог этого сделать, ибо терял наследственное право не только на Польшу, где короля начнут избирать, но и на Литву и Русь, присоединенных к Польше. Он на это не согласился и не подтвердил права и привилеи шляхте и церкви, что ограничивало королевскую власть. Владислава объявили всего лишь избираемым королем, т. е. кандидатом на королевский трон. Но за это Ягайло пообещал исполнить требования сейма, но не исполнил. Вместе с женой он начал сбор подписей городов, земель и отдельных вельмож о признании Владислава наследственным королем. Поэтому на очередном сейме в 1426 году в Ленчицах краковский епископ Збигнев Олесницкий настроил шляхту против Ягайлы. «Вот грамота, в которой обещание поднести на трон королевича. Отец его не выполнил перед нами своих обещаний. Возвращаю вам этот странный диплом», — гневно выпалил епископ и бросил грамоту сейма под ноги. Разгоряченная шляхта порубила ее саблями. Со шляхтой было не сговориться, надо было уступать. Действовал Ягайло по принципу: «Богу молись, а черта не дразни».
    Я. Матейко. Ягеллоны. 1880 г. В центре изображен юный король Владислав III, слева — краковский епископ Збигнев Олесницкий, справа — королевич Казимир Андрей и королева София Гольшанская

    На сейме в Едельне в марте 1430 года он выдал шляхте привилей о праве на неприкосновенность, подтвердил их права, данные при коронации, принял избрание короля, согласился с условием, что коронация произойдет только после подтверждения привилеев. Пришлось Ягайле отказаться и от возможного регентства королевы Софии и Витовта, в случае его преждевременной смерти.

    Ягайло еще больше ослаблял королевскую власть и умножал метастазы болезни шляхетской «золотой вольности», приведшей государство через три столетия к параличу и политической смерти. Тогда Ягайло не думал о последствиях своих решений, да и не мог их предвидеть. Его заботило, как передать власть своим сыновьям. Выдал он и грамоту, в которой декларировал, что после смерти Витовта Литва и Русь переходят к «нему и к панам нашим и к короне» как его отцовское наследство.

    И получил желаемое — избрание сына на королевство. Поэтому Ягайло выступил против намерения Витовта короноваться и превратить Великое Княжество в королевство. Если бы это случилось, сам Ягайло и его дети навсегда потеряли бы наследственные права на Литву. Неслучайно он жаловался, что Витовт отбирает у него и его детей Литву, и делал все возможное, чтобы сорвать коронацию двоюродного брата. Даже готов был уступить свою корону, чтобы после смерти Витовта польским королем стал Владислав. Витовт отказался от этого предложения. Дело могло закончиться войной, ибо оба правителя готовили войска. Смерть Витовта в 1430 году разрешила конфликт, но не решила вопрос о власти в Литве. Ягайло согласился с избранием великим князем бездетного Свидригайлы, чтобы великокняжеский венец не достался Сигизмунду Кейстутовичу, у которого был сын Михаил. Но, когда Свидригайло начал вести самостоятельную политику, польский двор совершил переворот и возвел на Великое Княжество Сигизмунда. Ягайло вынужден был признать свершившееся (хоть и не одобрял переворот) и отдать Сигизмунду в пожизненное владение Великое Княжество. Но при этом рассматривал его как своего наместника, а себя по-прежнему титуловал «верховным князем Литвы».

    Ягайлу как доброго и мудрого правителя прославляли современники. Писали о его справедливости, милосердии, мудрости, набожности, скромности, щедрости, уважении к науке и просвещению. Читаем у того же Длугоша, что Ягайло «после своего крещения и коронации был человеком большой набожности и милосердия для своих подданных, для убогих, вдов и сирот».

    «Король превосходил всех мудростью в судебных решениях, в советах, которые давал, в новых способах, которыми пользовался, чтобы противостоять хитростям противников. Когда по личному желанию творил какой-нибудь суд — никаких подозрений не могло быть, когда из сердца его исходил какой-нибудь совет — никакого сомнения; когда в сложной ситуации высказывал свое мнение — все, впечатленные, удивлялись: „откуда все это“, ибо образования не имел. Правил как мудрый король и справедливость творил в земле своей», — говорил в 1433 году на Базельском соборе краковский каноник Николай Козловский. Ему вторил профессор медицины Ян Людиска: «…Наилучший борец, а также непорочный и наимудрейший человек, за что снискал себе людскую симпатию и уважение как у своих, так и чужих, и не было у нею никаких изъянов». Нарисованный образ Ягайлы никак не соотносится с тем, что писал о нем Длугош. И это «простак», «неумелый правитель», «человек недалекого ума», «небольших способностей»?

    «Король, благодаря слабости своего ума и недостатку собственного духа во всех военных и домашних делах, руководствовался не собственной, а чужой волей», «не заботился об возвращении земель своего королевства», «к лени и роскоши, к охоте и пирам склонный был от рождения», «не смотрел на возможности, а только угождал своим симпатиям», «большими дарами слишком щедро раскидывался не для того, что те, кто получал, заслужили их, а для того, чтобы избегнуть упреков», а поэтому шляхта «только при Владиславе Литвине познала вкус зависти; и начала с тех времен непомерными вымогательствами разрывать Польское Королевство», — так отзывался о Ягайле Длугош, не ведая, какой еще грех ему приписать. Но, кажется, Длугош писал со слов своего учителя — краковского епископа Збигнева Олесницкого. Святоша с амбициями политика и хитростью интригана, он ненавидел Ягайлу, который мешал ему по своему желанию управлять Польшей. Олесницкий и передал свою ненависть ученику Яну Длугошу, которого обидел Казимир Ягайлович. Вот и сводил он счеты с Ягеллонами, выливая на них грязь на страницах своей хроники.

    Длугош документально передал речь Олесницкого, обращенную к Ягайле, перед выездом того на Базельский сейм. Сколько тут правды, а сколько лжи, трудно понять, но желчи и ненависти пролилось через край. Не речь, а обвинительный акт королю, можно считать, приговор для истории. «Знаю, правда, что ты спокойный, набожный, чудесный, терпеливый, покорный и милосердный, — говорил Олесницкий, — но все эти добрые качества и заслонены в тебе одинаковою мерой недостатков и похотью. Целые ночи пьешь и, разморенный пьянством, отсыпаешься и празднуешь, а святую мессу обычно слушаешь только вечером. Костелы и монастыри, которые только из милосердия привыкли королям давать пристанище, твоих приездов не могут вынести и настолько бывают ими замученные, что почти половина монахов ушла с них по причине опустошенных деревень и фольварков, ибо когда не привезут вещей, нужных двору, забирают их по твоему указанию с деревень, как будто они уже слишком провинились. А кто может вытерпеть поборы и насилие твоих придворных? Целый край на них жалуется, ибо нет в их поступках ни порядка, ни права, забирают с полей урожай и овощи и съедают безнаказанно. Негодные гроши с нечистой руды бить позволяешь против законов, тобой и другими королями установленных и несмотря на перечения твоих прелатов и панов. Вдовам, сиротам, обиженным, которые к тебе обращаются с жалобами, доступа не даешь или, когда выслушаешь их, то по справедливости не сделаешь. Тянешься жадною рукой к чужому богатству… наказанных не по закону лишаешь их наследства. Во взятии подвод зашли так далеко, что твое королевство, некогда такое славное и такое управляемое, переменилось в почти варварское и зависимое.

    Когда же с упрямостью и окостенелостью сердца захочешь остаться при своих ошибках, знай, что я готов и имею достаточно отваги проклясть тебя духовной клятвой, а чего не сделаю отцовским напоминанием, добьюсь обвинительной розгой». Неужели епископ сбросил с Ягайлы маску благочестивого, христианского, милостивого и доброго правителя? Обвинения в пьянках, жадности, несправедливости, алчности отвергают другие авторы, писавшие о Ягайле. А вот об обременительных постоях в монастырях подтверждают. Не таким Ягайло был святошей, каким его представляют апологеты и пииты. Ожиревшим монахам король говорил: «Когда мне не дадите того, что пожелаю иметь, заберу все добро вашего монастыря… Мое все монастырское и костельное добро в моем государстве, а не ваше». Он поступал, буквально придерживаясь Библейского завета: кесарю — кесарево, а Богу — Богово, т. е. мне — добро, а Богу — молитвы. Да и то брал сполна с монастырей не для себя, а чтобы накормить свой многочисленный двор во время частых поездок по обширному государству. Обычно короля сопровождало около двух тысяч человек, а то и более. Можно представить, какой обузой было тянуть за собой обоз, вот и кормились придворные по монастырям. А сам король щедро делился монастырским добром с обездоленными. Например, в 1431 году «запустил руку в костельное имущество», чтобы в опустошенных крестоносцами Куявской и Добжинской землях разоренные люди «могли поднять из руин свои деревни и дома». Свою веру он показывал не во внешних проявлениях благочестия, а в благодеянии. А в святости он мог быть примером даже для монахов. Перед Великой войной в 1410 году он посетил монастырь на Лысой горе и промолился там целый день, прося у Бога победу, и нельзя заподозрить его в неискренности. Да и во время битвы молился, что заставило горячего Витовта отрывать его от молитвы, «чтобы тот спешил без всякого промедления в бой… своим присутствием придать сражающимся больше одушевления и отваги». А победу, считал Ягайло, «больше своими молитвами выпросил у Бога, чем орудием отвоевал».

    И вот Збигнев Олесницкий, который во время Грюнвальдской битвы защитил его от немецкого рыцаря, обвинял Ягайлу почти во всех грехах и погрешениях, открывал о нем «полную правду». На глазах короля выступили слезы, он сидел молча, словно пораженный громом, потом с горечью проговорил: «Не тебе стоило отягощать меня столькими упреками. Тут присутствует гнезненский архиепископ Войтех, которому и в самом деле было б к лицу делать мне напоминания, если бы их заслужил. Молчит архиепископ, молчат все прелаты и паны, один только ты, движимый личной неприязнью, присвоил себе право напоминать мне без совета и разрешения других». Но Ягайло ошибался: прелаты и паны, поднявшись, единогласно согласились с Олесницким. Значит, епископ был прав? А может, Ягайло был уже не нужен им? Состарившийся, немощный, даже беззащитный перед неприятельскими выпадами, он свое уже сделал и теперь был не нужен.

    Вероятно, Ягайло считал, что великие дела — уния Литвы и Польши, крещение Литвы, победы над Орденом, создание университета, основание новой королевской династии оправдают его перед историей, а все плохое забудется и простится. Ведь и раньше, в 1417 году, на Константском соборе по рукам святейшеств ходил пасквиль о нем тевтонского монаха Иоанна Фалькнберга, но правда тогда восторжествовала. Флорентийский кардинал Франциск возмущался перед собором, что «мужа наиблагороднейшего, короля таких славных достоинств, осмелился писаниной унижать. Плохое ищем у короля и человека, который всех скромностью, спокойствием, человечностью и добротой превосходит… и каждый его славы столько стоит, сколько стоит собственного достоинства. Ибо достоинства этого короля далеко известны во всем свете христианском». И что там упреки Олесницкого, когда сам папа Мартин V называл его королем «великого достоинства и уважения… знаменитых качеств, истинно королевских, высокой чести величества». И даже Длугош считал Ягайлу ласковым и справедливым монархом, умевшим увидеть в человеке достоинства, и не завистью, а приязнью отмечал дела и заслуги своего рыцарства.
    Я. Рущиц. Ягайло. 1930 г.

    Неизвестно, что думал Ягайло об убийстве своего дяди, об унии с Польшей и сорванной коронации Витовта.

    Большинство (и сам Витовт) считали его убийцей Кейстута.

    А в Литве называли изменником, продавшим родную землю за польскую корону. Но разве душевной добротой не доказал он, что не способен был на вероломное убийство? Если он и нарушил свою клятву, то к этому вынуждала его политическая и жизненная необходимость. Он защищал свою жизнь, свою власть, наконец, свое государство. Хотел укрепить Литву, устроить ее и спасти от орденской неволи, что и делал. А разве он не заботился о Литве, когда посылал польское войско защищать ее от крестоносцев, помогал деньгами, хлебом, всем, чем мог. Давал литвинам привилеи и вольности. И веру предков уничтожил, ибо это была не вера, а идолопоклонение, суеверие и тьма. Строил костелы и утверждал веру Христову. «Потому что не только о земных, но и о небесных благах для наших подданных нам нужно печься. Сильно стараемся одарить их духовными милостями, чтобы в садах веры лучше расцветали и каждый раз более врастали в добродетель, снимая с хребтов ярмо неволи», — писал он в акте Городельской унии. Разве неискренним было его желание? Разве он не любил свою Родину? За эту любовь и упрекали его поляки, за то, что «не жалел королевского скарба для процветания Литвы и взамен обносок он давал ей своей щедрой рукой новый наряд».

    И он, жалея Свидригайлу за принесенные ему страдания, признал его великим князем литовским, нарушая свои привилеи и постановления, не посоветовавшись с панами Королевства и Княжества. И даже, когда его вынудили в 1431 году начать войну с Великим Княжеством, она, по словам Длугоша, была для него «хуже чем смерть». При подходе польского войска к городу или замку король тайно посылал вестников туда с предупреждением, за что и заслужил вновь горькие укоры поляков.

    «Нерешительность и бездействие» Ягайлы сорвали штурм Луцка. А когда появилась возможность заключить перемирие с Свидригайло, охотно сделал это, чем и сорвал захват Польшей Волыни. Как бы ни укоряли Ягайлу, как бы ни принижали его достоинства, ни очерняли его образ, он все нападки переносил спокойно. «А тех, кто делал ему вред, старался победить великодушием вместо кары. А также был убежден, что в королевстве не было такой заслуги и деятельности, которые не отметил бы из своей казны и подарками», — писал магистр Краковского университета Бартоломей из Ясла.

    Если не брать во внимание политические успехи Ягайлы, которые часто были достигнуты им благодаря стечению обстоятельств, он отнюдь не походил на великого монарха своего времени, каким хотели видеть в своих панегириках его апологеты. Видимо, нужно согласиться с Длугошем, что был «это не король, а обыкновенный человек, который равному себе не жалеет никакой помощи и услуги». И объяснил свое мнение красивой метафорой: «Имел простое, но золотое сердце».

    И все же Ягайло оказался не на высоте требований истории. Объединив силы Польши и Великого Княжества Литовского и Русского для уничтожения орденско-немецкой агрессии, он между тем из-за своих личных интересов помешал государству своего народа стать равноправным субъектом европейской политики и осудил его на потерю независимости. И на Люблинском сейме в 1569 году литвины будут упрекать Ягайлу за то, что тот в Креве отдал Польше за королевскую корону их родину. Первый магнат и сановник того времени князь Николай Радзивилл отвергал юридическую законность Кревского акта для Великого Княжества. Мол, Ягайло к Короне «свое дедичное панство присоединил, но наших не мог, ибо мы имеем свои права и ни один князь литовский не может нас и владения наши без нас никому отдать».

    Не принесло положительного результата и крещение в католичество Литвы. Великое Княжество было расколото на католиков и православных. Единство «литвинской нации» было подорвано. Православные феодалы были оттеснены от государственной власти, а это привело к политической борьбе за первенство в государстве. Вместо мира Ягайло посеял в Литве вражду. С ослаблением православной церкви утрачивали свои позиции белорусская и украинская культуры. Многие православные белорусские, украинские, литовские роды (князья Слуцкие, Заславские, Збаражские, Соломерецкие, Головинские, Масальские, Горские, Соколинские, Лукомские, Пузыни, паны Ходкевичи, Глебовичи, Кишки, Сапеги, Дорогостайские, Войны, Воловичи, Зеновичи, Пацы, Холецкие, Тышкевичи, Корсаки, Хребтовичи, Тризны, Горностайские, Бокии, Мышки, Гойские, Семашки, Гулевичи, Ермалинские, Челгинские, Калиновские, Кирдяи, Загорские, Мелешки, Боговитины, Павловичи, Сосновские, Скумины, Поцеи и др.) перешли в католичество и со временем ополячились. Белорусская культура, литература, язык оказались в своем доме чужими, в роли изгнанников. Не сохранила своей национальной культуры и самобытности литовская шляхта. И не стало сил защищаться от польских домогательств.

    Ничего удивительного, что в 1569 году значительно ополяченная литвинская шляхта продала свое государство за «золотые вольности» Польше. Слишком поздно поняли литвины цену «братской любви» с поляками. «Не дай Бог ляху быть! Вырежет Литву, а Русь поготову!», — говорили патриоты. Один из них оршанский староста Филон Кмита-Чернобылский в письме к трокскому каштеляну Астафию Воловичу писал: «Давно резать почали литвина». Такие печальные итоги Кревского акта для Литвы. Нужно признать его актом национальной измены, своеобразным сыром в мышеловке для доверчивых литвинов. И с этих позиций, видимо, и следует рассматривать деятельность Ягайлы как великого князя Литовского. И пускай Григорий из Санока восхвалял Ягайлу и писал, что литвины никогда не имели «более достойного и более славного правителя», но сами литвины похвал Ягайлу не расточали.

    Доживал Ягайло свой век на вершине славы, заслуженной и незаслуженной. Смерть его была романтичной и спокойной, словно он уже давно ждал ее. Когда в конце 1433 года на небе появилась яркая комета, Ягайло сказал, что это предзнаменование его последних дней. И он поверил в близкую смерть. Даже приняв христианство, он по-прежнему оставался суеверным, а всякие небесные явления воспринимал с богобоязненным страхом. Например, в 1419 году, после того как в него ударила молния, от чего Ягайло немного оглох, а одежда пропахла серой, напуганный король посчитал это божьей карой за свои грехи. (Может быть, после этого случая он убедился в неотвратимости наказания за грехи и стал их усердно замаливать.) А в 1415 году его привело в ужас солнечное затмение, которое он наблюдал возле Кобрина. И вот, увидев комету, которую воспринимали как предзнаменование бед, Ягайло понял, что смерть уже идет к нему.

    В мае 1434 года Ягайло выехал в Галицию принять клятву от валашского господаря Стефана. По дороге он захотел послушать пение соловьев. И так увлекся птичьими трелями, что просидел до ночи на берегу реки и простудился. С этого дня король начал терять силы и так и не одолел болезни. В ночь с 31 мая на 1 июня Ягайло умер в местечке Гродек.

    Можно говорить о положительном и отрицательном, что сделал Ягайло, но обойти эту личность в белорусской истории нельзя. Судьба выпала ему такая — быть правителем. Как-то он с горечью признался: «Так много меня обременяет это земное королевство, которое я имею, как пыль под моими ногами». Вот и нес бремя властителя до самой смерти. «…Слава его не может сгинуть и очень широко уже разошлась по широкому свету, ибо под его властью королевство наше было счастливым», — так написано в эпитафии Ягайле.

    Продолжение следует.

    10 комментариев

    avatar
    А не проще ссылку на книгу дать?
    Собираетесь сюда все подобные тексты выкладывать?
    Лет двадцать назад — да, было интересно. А с литовцами как «бодались» — любо-дорого вспомнить...
    :D
    0
    avatar
    %) Ссылка на книгу вверху текста. Даже скачать можно.

    Если подобные тексты не нравятся — минусуйте. Будет красный цвет — перестану публиковать. Но пока людям, вроде, интересно.

    Хотя, я не понимаю, в чем проблема. Чем не нравятся Вам подобные тексты? И что мешает Вам их просто не читать, пан Парус?
    0
    avatar
    Да нет проблемы. Даже ностальгия какая-то...;)
    Эх, как рубились за каждого князя, за каждое упоминание, за каждую интерпретацию источников...
    Ну, если считаете до сих пор актуальным — я только «За!»
    :)
    Нам, динозаврам, уже пофиг…
    0
    avatar
    Так падзяліцеся высновамі, цікавымі момантамі, якаснымі даследваннямі з свайго вопыту. Калі Вы ўжо прайшлі этап знаёмства з гэтым масівам беларускай гісторыі — дапамажыце тым людзям, хто толькі дайшоў да гэтага этапу і актыўна ці не дужа шукае адказы. Што параіце пачытаць? Можа, недзе спасылкі нават захаваліся? І нам будзе цікава, і школьнікам ды студэнтам дапаможыце
    0
    avatar
    Мне нравится. Интересно и разбавляет «жосткую повестку дня».
    0
    avatar
    разбавляет «жосткую повестку дня»

    Это было моим главным мотивом, подвигшим на публикацию.

    И вообще, по моему скромному мнению, мало на «Браме» материалов фундаментального характера по истории, политологии, экономике, культуре…
    Все больше текучка — обсасывание прошедших событий.
    Ну это ИМХО.
    0
    avatar
    Однако, что-то с интернетом опять мутят.
    0
    avatar
    Гедымін, канешна, вялікая постаць у гісторыі Беларусі. Адзін з самых папулярных помнікаў павінен быць менавіта яму
    0
    avatar
    0
    avatar
    На Нюрнбергском процессе речи не было о бело-красном флаге (как и российском триколоре — флаге РОА).
    Вопрос манипулятивный однозначно.

    Но видать, что и на той стороне что-то в мозгах меняется.
    0
    У нас вот как принято: только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут делиться своим мнением, извините.