Наука
  • 244
  • Статус Екатерины Шульман. Азбука демократии



    М.Наки
    ― Что на этой неделе? Какое слово?

    Е.Шульман
    ― На этой неделе мы продолжаем оставаться на букве «А», которая чрезвычайно богатая буква, в ней много всего интересного. И поговорим мы с вами о таких терминах как «автократия» и «авторитаризм». К азбуке демократии это имеет прямое отношение.

    Для того, чтобы не замусоривать мозг слушателям, разницы между этими терминами, — поскольку терминология наша политологическая, она страдает много от чего, она страдает от того, что все термины воспринимаются как оценочные, что кажется, что «автократия» — это ругательство такое же, как «диктатура» и «тирания», а «демократия» это, наоборот, хорошее слово, там можно кого-нибудь похвалить; кроме того есть еще зазор между русскоязычной англоязычной терминологией и англоязычной, что тоже путает всех дополнительно, — давайте скажем о главном: что такое авторитарный политический режим.

    Их насчитывается большое количество разновидностей. Многие исследователи по-разному классифицируют их, иногда в соответствии территориями, выделяя какие-то отдельно какие-нибудь восточные традиционалистские автократии и, понимаете, всякие такие интересные подвиды как расовую или этническую псевдодемократию по примеру апартеида в ЮАР, когда одна часть населения пользуется демократическими правами – белая, а других за это со страшной силой угнетают.

    Главное, чем отличается авторитарная модель от модели демократической, — это концентрация власти. Вот если совсем грубо обобщать и говорить, чем отличается демократия от авторитаризма – она отличается тем: власть сконцентрирована или власть распространена.

    Я тут напомню такую вещь, которая называется «железным законом олигархии». Многие, наверное, из вас слышали про такой закон. Это вот немецкий социолог Михельс, который в 20-е годы, изучая партии, ему современные, вдруг обратил внимание на то, является ли партия консервативной или прогрессивной, либеральной или фашистской, все равно там через какое-то время власть захватывает небольшая группа партийного руководство.

    Собственно, «железный закон олигархии» формулируется следующим образом: В любой структуре имеется тенденция концентрации власти в руках небольшой группы. Это, видимо, действительно социальный закон. Михельс, рассуждая далее, сделал из этого сделал вывод, что демократия вообще невозможна, потому что в любом обществе, в любой группе большой или малой эта тенденция концентрации власти будет себя проявлять. Но, как мы видим из опыта человечества, все-таки демократическое строительство возможно, демократии функционируют, более того, очень хорошо себя чувствуют.

    Если с точки зрения статистической представить сейчас всё население земли в виде 100 человек и посчитать, сколько их них будут жить при режимах, классифицируемых как авторитарные, а сколько при демократических, то мы увидим: 44 человека из этих условных 100 живут при автократиях, а все остальные живут все же при разных – полных, неполных, развитых, и неразвитых – но, тем не менее, демократиях. Потому что при том, что эта тенденция к этой самой концентрации существует, – существует и противоположная тенденция, в которой социумы, особенно сложная социальная система, стремятся забирать часть власти себе. Вот авторитарная модель противится этому, она, наоборот, способствует этой самой концентрации, она не любит сдержек и противовесов, и больше всего она не любит передачи власти в результате выборной ротации.

    М.Наки
    ― 21 час, 35 минут в Москве. Мы продолжаем программу «Статус». Веду ее для вас я, Майкл Наки. И мы продолжаем нашу «Азбуку демократии». Очень вопросов, почему, собственно, это два раздельных термина, и почему, если они не идентичны друг другу, почему они сегодня у нас вместе?

    Е.Шульман
    ― Зачем мы их вместе называли — потому что вы будете слышать и те и другие. Обычно автократию понимают и используют в более общем смысле как некий весь комплекс тиранических способов правления. Туда входит и тоталитарные и диктаторские, авторитарные режимы.

    А авторитаризм – это более специфический термин. Им обозначают вот тот типа режимов, которые не являются тоталитарными, то есть не требуют участия глобального у своих граждан, не употребляют полномасштабных репрессий, не имеют правящей идеологии, но при этом не имеют демократических институтов ротации, политического участия и гражданского самовыражения. В этом смысле это два разных термина, но речь в них идет, в общем, об одном и том же.

    Что я хотела бы сказать, что мне кажется важным, и нечасто это понимают. Авторитаризм и демократия – это не две противоположности. Авторитарные тенденции присутствуют и в демократиях тоже. В соответствии с тем «железным законом олигархии», который я называла, в любой, действительно, социальной системе будет эта тенденция к образованию, может быть, замкнутой элиты. Поэтому все демократические механизмы, вся эта система сдержек и противовесов, вся регулярная ротация посредством выборов направлена ровно на это – чтобы эту естественную тенденцию, эту гравитацию, которая стягивает любой политический режим в авторитарную сторону, чтобы ей противостоять.

    При этом одновременно, когда мы говорим, что это естественный такой процесс, мы должны задать себе вопрос: а почему тогда вот эти природосообразные авторитарные режимы не завоевали всю землю? Не только они ее не завоевали – наоборот, они уступают демократиям. Как только что я уже говорила, по имеющейся режимной статистике демократических режимов становится все больше и больше. Их число увеличивалось все время в течение всего XX века с большим скачком в 90-е годы, когда этот процесс демократического транзита шел достаточно бурно.

    Теперь, говорят исследователи, сложно уже стало классифицировать, потому что никто не объявляет себя автократиями, никто не говорит: «Здравствуйте! Я тоталитарная диктатура». Все говорят: «Как? Так мы и есть демократия. Мы и есть демократия самая народная. У нас, пожалуйста — выборы, у нас — свободная пресса, у нас граждане чего хотят, то и демонстрируют». Имитация демократических институтов, демократических процедур стало необходимостью. Почему – потому что ценности изменились, потому что некие потребности у социумов всех типов появились. Люди не желают больше мириться с простым авторитарным правлением, они понимают, что хотя бы приличия требуют наличия вот этих самых институтов и процедур. Это не значит, что кто-то кому-то что-то навязывает – там… западный стандарт силой, «а не то мы прилетим вас бомбить». Это значит, что культура изменилась, общества стали такими сложными, экономика стала такой сложной, что управлять ею этим самым методом концентрации власти более невозможно.

    М.Наки
    ― И даже Северная Корея – демократическая республика.

    Е.Шульман
    ― Северная Корея осталась последним, вообще, тоталитарным экспериментом на лице Земли. Все они уже как-то, слава тебе господи, инкорпорировались в общемировую семью, кто с большим успехом, кто с меньшим, но вот Северная Корея пока осталась. Только сегодня президент США обещал в случае чего, ее полностью стереть с лица земли, что немножко пугает, потому что там все-таки какие-никакие 25 миллионов человек, а проживает. Может быть, не надо так резко.

    Еще один момент с авторитаризмом и демократией, на который хочется обратить внимание. Такой простой, детский вопрос: а чем демократия лучше авторитаризма? Почему все говорят, что демократия – типа хорошо, а авторитаризм – плохо? Может быть, это нас просто всех тут американцы запугали, поэтому мы так и говорим, а на самом деле ничего подобного?

    Что нам показывают исследования, что нам показывает режимная статистика и политическая история недавнего и более-менее давнего прошлого? В чем преимущества демократии? Во-первых, в среднем они демонстрируют более высокий уровень жизни. Есть теория, что если вы бедная страна, может быть, вам лучше быть автократией, потому что вы тогда быстрее проведете реформы, не растрачивая себя на всякие сложные фигуры согласования, тогда, может быть, у вас наступит экономический рост.

    Но нет, это не подтверждается реальностью. Даже бедные страны с демократическим правлением демонстрируют более высокие темпы экономического роста, чем автократии, которые начинали с низкого уровня жизни. С гораздо большей вероятностью в бедной стране появится диктатор, появится автократ, который будет просто все ресурсы концентрировать на себя, как мы видим в целом ряде стран Африки, Латинской Америки, да и Юго-Восточной Азии. Когда в этих странах наступает демократический транзит, у них наступает экономический рост. Единственное исключение – Сингапур. Всегда отмечаю исключение из этого.

    Е.Шульман
    ― Более того, есть принцип, пока не знающий исключения закон, согласно которому демократии не воюют друг с другом. А если демократия воюет с недемократией, то она в большинстве случаев выигрывает. В демократиях гораздо реже случаются гражданские войны.

    Более того, еще более загадочная и труднообъяснимая с точки зрения простой экономической целесообразности корреляция показывает, что когда мы исследуем например продолжительность жизни, детскую, младенческую и материнскую смертность в различных странах, то мы видим, что корреляция вот этих здравоохранительных показателей с наличием и отсутствием демократии больше, чем с уровнем ВВП. Понимаете, что это значит? То есть если у вас демократия, то это больше вам повышает продолжительность жизни, и меньше у вас помирает младенцев и матерей, чем если вы становитесь богаче. Политический режим больше влияет, чем дальше экономический рост. Это к вопросу об экономическом росте и молении на него, о чем мы немножко скажем еще в нашей следующей рубрике.

    То есть как бы то ни было все же, даже если вы бедная страна, вам выгоднее иметь демократию, тогда вы проживете дольше, помирать будете, соответственно, реже.

    В этом смысле опыт человечества показывает, что да, демократии, каковы бы они ни были – а они бывают самых разных типов: бывают более либеральные, бывают менее либеральные – но наличие системы сдержек и противовесов и наличие регулярной ротации власти – а это сердце демократического механизма – все же, действительно, делает жизнь своих граждан лучше.

    М.Наки
    ― Позволяет вам дольше жить, меньше воевать, а если воевать, то выигрывать, судя по статистике.

    Е.Шульман
    ― И еще одна интересная деталь: ни одна функционирующая либеральная демократия не переживала масштабного голода. Так что, если вы хотите жить долго, регулярно питаться и чтобы дети тоже были ваши живы и здоровы, демократия вам выгоднее, чем даже экономический рост, хотят экономический рост – очень хорошая вещь.

    М.Наки
    ― И теперь на этой позитивной ноте – потому что мы демократия, по крайней мере…

    Е.Шульман
    ― К сожалению, большинство относит нас к авторитарному типу правления, но еще раз повторю: конец XX, начало XXI века очень сильно смешали все эти различные классификации, потому что ни один режим не желает признавать себя авторитарным, и все демонстрируют наличие и альтернативных выборов, и плюралистических СМИ и какой-никакой свободы слова и свободы собраний.

    А у нас термин режим почему-то считается ругательным. Я помню, что не так давно, по-моему, пресс-секретарь президента на вопрос «Какой в России политический режим?» ответил обижено, что «режим – это не знаю какой режим, а у нас не режим, а у нас типа правовое государство». «Режим» — им кажется, что это плохое какое-то слово, обидное. Поэтому, на самом деле, нет.

    Поэтому с определением нашего с вами политического режима есть много сложностей. Этому надо посвящать отдельное занятие.

    Но вот, что важно: те демократические фасады, те институты, которые у нас все-таки присутствуют, оказывают свое положительное влияние на нашу жизнь. Цените их. Вот этот детский русский нигилизм, который говорит, что если у нас выборы не совсем настоящие – давайте их все отменим, и всех будем назначать указами президента – зачем тратиться? Давайте парламент разгоним – и будем тоже все указы писать. Не надо этого. Авторитарные тенденции и без вас действуют.

    А вы, граждане, заинтересованы в тенденциях демократических и усилении тех институтов, пусть они пока частные и декоративные, которые у нас все-таки хотя бы прописаны в законе и праве. Потому что у вас нет 400 миллиардов личный авуаров, прописанных в личном федеральном бюджете к 20-му году. Вам никто не обещает подарить в 20-м году 400 миллиардов на личные расходы? Никто. Поэтому вам в авторитарных тенденциях совершенно никакой выгоды и пользу нету.

    М.Наки
    ― А поскольку у нас хотя бы имитация хотя бы институтов, то как вы объясняли в нашей предыдущей программе, имитация зачастую, бывает, приводит к воплощению определенных принципов.

    Е.Шульман
    ― Как мы видели на примере московских муниципальных выборах.

    М.Наки
    ― И на этой еще более позитивной ноте мы переходим к нашей следующей рубрике.

    ОТЦЫ. ВЕЛИКИЕ ТЕОРЕТИКИ И ПРАКТИКИ.

    М.Наки
    ― Кто сегодня отец?

    Е.Шульман
    ― Отец, о котором мы с вами сегодня успеем немножечко сказать, это шотландский экономист, философ, отец политической экономики как подразделения социальной науки Адам Смит. Это человек, который известен большинству русскоязычных граждан по бессмертным строкам Пушкина, которые все, надеюсь, помнят, когда он описывает Евгения Онегина и говорит: «Высокой страсти не имея для звуков жизни не щадить, не мог он ямба от хорея, как мы не бились, отличить, Бранил Гомера, Феокрита, зато читал Адама Смита, и был глубокий эконом, то есть умел судить о том, как государство богатеет и чем живет и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет. Отец понять его не мог и земли отдавал в залог».

    Напомним тут некоторые важные для нас детали. Во-первых, отец отдавал земли в залог, то есть закладывали их в Государственном банке, в Опекунском совете, как это тогда называлось, и умер совершенно разоренным. Как мы помним, Онегин отказался от отцовского наследства, чтобы не удовлетворять претензий кредиторов. В первой главе это описано, что «перед Онегиным собрался заимодавцев жадный полк. У каждого свой ум и толк». Он предпочел им отдать это все и уехать к дяде в деревню, которое, по счастью, ему отписал. Поэтому непонимание Онегина-старшего ему дорого обошлось.

    Второй интересный момент состоит вот в чем. Термин «простой продукт», который здесь употребляет Пушкин, является, похоже, его собственным изобретением. Это его собственный перевод, потому что он читал Адама Смита, судя по всему, по-французски, также были к тому моменту русские переводы. Там этот самый простой продукт, то что производит и может продать народ, простой продукт – это некий вклад в производительные силы общества, нации, которым они могут распоряжаться. Вот это есть простой продукт. Почему не нужно золота, когда простой продукт имеет? Потому что можно торговать тем, что ты произвел.

    Адам Смит родился в Шотландии и большую часть своей жизни провел там же в университете в Эдинбурге и Глазго. И это всё счастливый XVIII век, самое лучшее столетие для порядочного человека: закладывание основ нашего с вами научного мышления, эпоха рационализма, эпоха Просвещения.

    Что можно еще сказать про него, какие-нибудь интересные факты, чтобы оживить для вас эту фигуру. В возрасте трех лет его украли цыгане, но потом его вернули быстро. Был такой застенчивый, заикающийся, не очень красивый человек. Не женился, жил с мамой. С мамой был чрезвычайно близок. Она, похоже, его поощряла к занятиям наукой.

    Говорил про себя, что «красавец я только в своих писаниях», в остальном он большим красавцем, действительно, не был. Но, тем не менее, посвятил свою жизнь науке. Наиболее известно его исследование о богатстве народов, там, собственно говоря, появляется тот термин, который, за исключением «Евгения Онегина», является вторым источником знаний граждан об Адаме Смите. Это «Невидимая рука рынка».

    Адам Смит действительно был первым человеком, который стал исследовать экономику как систему; который спорил с меркантилистами – другой школой того времени, — которые считали, что богатство нации — в деньгах. Смит считал, что богатство нации состоит в непрерывном производстве продуктов, вот в этом самом простом продукте. В соответствии с духом своего времени в основном этим простым продуктом он считал сельскохозяйственное производство, хотя в те поры промышленная революция в Англии тоже полным ходом шла, и, соответственно, производство промышленного тоже росло.

    Адам Смит считается основателем этой английской экономической школы – той школы политической философии, которая ставит в основу всех общественных отношений отношения экономические. Карл Маркс считал тоже его одним из своих отцов и вдохновителей. Вот это пресловутое разделение на базис и надстройку, на то, что есть базис – и это экономика, и это, как обычно вульгарно понимают, деньги, а всё остальное, то есть общественные отношения — это уже надстройка, и она, соответственно вторична, — идет именно оттуда. При этом сам Адам Смит ничего подобного не говорил.

    Кроме его книги о богатстве наций у него еще есть такая книга The Theory of Moral Sentiments (Теория моральных чувств), в которой он пытается исследовать, что заставляет вести человека вести себя в соответствии с нравственными нормами, которые в обществе ему навязываются.

    Смотрите, Адам Смит открыл, что называется, «экономического человека» (homo economicus), того человека, который действуют в соответствии со своей выгодой, в соответствии со своим рациональным интересом. Этот самый экономический человек, он такой немножко… как бы если убрать абстракцию научную, то он несколько бесчеловечный, то есть он находится в погоне за экономической выгодой, и только она является его путеводной звездой.

    Но, мы, может быть, знаем из своего собственного опыта, что люди так себя не ведут. На самом деле это не так. Люди хотят много чего, кроме примитивно понимаемой выгоды. Так вот Адам Смит это понимал, на самом деле, в отличие, между прочим, от многих его последователей, которые уже гораздо позже, в конце XIX века, скажем так, в последней трети XIX века в той же Великобритании в рамках этой школы политической экономии развивали теории так называемого социал-дарвинизма, то есть выживания сильнейших в рамках социума, то есть вот как в природе выживает сильнейший – кто кого съел, тот и молодец – так и в социуме происходит некая война всех против всех. Эти рассуждения по самой своей циничности кажутся такими убедительными: действительно, каждый сам за себя, каждый только свою выгоду и преследует. Но опять же мы знаем, что люди-то ведут себя не так.

    Так вот в этой самой «Теории моральных чувств», теории моральных сентиментов он рассматривал другу сторону человеческой натуры – ту, которая заставляет нас искать одобрения своих ближних и по этой причине действовать в соответствии с моральными нормами часто себе в убыток.

    Поэтому, чем для нас ценен Адам Смит? Ну, во-первых, «Невидимая рука рынка» при всех, скажем, ограничениях этой теории все же подтверждается реальностью. Свободный рынок, свободный обмен товарами и услугами, свободная кооперация и конкуренция, действительно, стабилизируют систему, делают ее устойчивой, обеспечивают прогресс, обеспечивают свободу предпринимательской инициативы и, соответственно, в том числе, научный прогресс и всякого рода изобретения и удовлетворение человеческого гения. То есть невидимая рука рынка существует.

    Одновременно Адам Смит напоминает нам, что человек экономический – это одна сторона человеческой натуры. Другая сторона – то, что можно называть человеком социальным. Социальные побуждения и социальные мотивы не менее важны, чем экономические. Нельзя разделить человеческую личность, в том числе, человека как общественную единицу, действующего среди себе подобных, на вот эту выгоду и на эгоистические и альтруистические соображения. На самом деле, это некий конгломерат того и другого.

    Это я особо хочу подчеркнуть, потому что в нашей стране очень большое количество вульгарных марксистов, которые не читали ни того, ни другого, ни третьего, но про базис и надстройку они слышали, поэтому у них в голове этот закон модифицировался в великий тезис, что «бабло побеждает зло», и в это они как-то верят. Значит, товарищи, это не описывает всю полноту реальности.

    М.Наки
    ― По крайней мере, в интерпретации ее у Адама Смита.

    Е.Шульман
    ― Даже в интерпретации отцов нашей политэкономической философии, в общем, было понятно, что к экономической выгоде все побудительные мотивы человека не сводятся.

    М.Наки
    ― А с просветительской частью, по крайней мере, в ее лекторском обличии у нас все, и мы переходим к вашим вопросам, которые вы задали нам до этого эфира.

    ВОПРОСЫ ОТ СЛУШАТЕЛЕЙ

    М.Наки
    ― Первый вопрос, и, мне кажется, он очень важен для просветительского наполнения нашей программы, чтобы создать для него некую доверительную базу, и это вопрос, который задают очень многие: «Екатерина, — спрашивает вас Джордан Петерсон, — скажите, политология – это наука в строгом смысле этого понятия?»

    Е.Шульман
    ― Хороший вопрос. Часто его приходится слышать. Его приходится слышать не только политологам, его приходятся слышать всем представителям наук об обществе и социальных науках в широком смысле. Потому что есть могучие орды математиков и физиков, которые считают, что то, что нельзя свести к цифре, то не наука. Если у вас нельзя провести эксперимент, если ваша теория, что называется, не фальсифицируема, то, значит, у вас не наука, а так просто – рассуждение. В их понятиях не наука – это и филология, это и психология, социология… ну, социологи – там все-таки циферки есть, но тоже непонятно, что считать.

    Поскольку эксперименты проводить нам довольно трудно – мы, политологи, не можем отделить 10 тысяч человек, поселить их в лесу, и дальше заставлять их имитировать различные режимы о тоталитарного до либерально-демократического – и сколько останется в живых…

    М.Наки
    ― Хотя иногда очень хочется такой эксперимент провести.

    Е.Шульман
    ― По счастью, даже если вам хочется своими шаловливыми лапками влезть куда-то и провести там эксперимент, история человечества делает это за вас. На лице Земли были любые типы политических режимов и помногу, специально, как там, у Набокова, в преддверии будущих нужд исследователя, например, были такие прекрасные эксперименты в XX веке, как разделение различных наций абсурдными, по линейке проведенными границами. По одной стороне – один режим, по другой – другой.

    И один народ ведет себя, как совершенно два разных народа, а через некоторое время начинают выглядеть по-разному физически. Чтобы совсем это было убедительней, этот эксперимент был проведен дважды: один раз в Европе, другой раз в Азии, чтобы всем понятно было.

    Поэтому наука ли политология? С моей точки зрения, да, разумеется, наука. У нее есть история, у нее есть фундаментальные труды. У нее есть своя терминология, своя методология. Самое главное – она позволяет познавать реальность инструментами, свойственными только ей. Она исследует значительный пласт действительности, который никто не исследует кроме нас.

    Поэтому да, если не называть политологами всех людей, которые комментируют новости по радио, по телефону и по телевизору, а все-таки помнить, что это наука, то тогда сразу, во-первых, и количество сильно уменьшится, во-вторых, как-то станет понятнее, что научная составляющая тут есть.

    В английском есть термин political scientist или political analyst, или какой-нибудь там commentator. У нас ничего этого нет, у нас все называются политологами. Еще были политтехнологи загадочные. Но, к сожалению, политологами называют кого ни попадя. Я на это дело очень сержусь. Назвался политологом – покажи диплом.

    М.Наки
    ― Второй вопрос от пользователя с ником Крейзи Панда. Он спрашивает следующее: «Кто в политической системе в идеале должен искать и находить механизмы предотвращения влияния психологических факторов отдельного чиновника на функционирование государства?» Поясняет он свой вопрос так что, допустим, президент, осознавая свою немощность по возрасту, не начинал компенсировать, затевая мегапроекты и агрессивную внешнюю политику. Какие есть механизмы, чтобы предотвращать влияние таких факторов на политику?

    Е.Шульман
    ― То есть, как сделать бюрократию рациональной по Веберу, как опять же говорили в прошлый раз?

    М.Наки
    ― Да.

    Е.Шульман
    ― Видите, как хорошо у нас с вами происходит объяснение, повторение и закрепление – три кита правильной педагогики. Вот еще нам обещают в следующий раз еще доску установить. Тут у нас совсем у нас учебный процесс пойдет как по маслу.

    Кто должен этим заниматься? Никто конкретно этим заниматься не может. Нельзя поставить такую фигуру наставника и духовного отца, который будет следить за тем, чтобы чиновники не сходили с ума и в результате этого сумасшествия не напринимали странные решений.

    Этим занимается система сдержек и противовесов. Во-первых, на каждый орган власти есть другой орган власти, другая ветвь власти, которая его как-то удерживает. Как это работает, мы видим, кстати, в прямом эфире в США. Там, по-моему, вся ́эта история с президентством Трампа затеяна исключительно, чтобы показать: Вот, товарищи, система сдержек и противовесов здорового человека; вот как это работает: вот парламент, вот здесь суд, вот здесь СМИ. Вот как за эту потянул ниточку – там натянулась другая веревочка. Тут колокольчик один зазвенел – там шарик покатился.

    Это очень красиво… Ну, то есть я понимаю, может быть, самим американским гражданам это не очень красиво кажется, потому что они внутри всего этого живут, но, в принципе, это вскрытие тела этой демократии работающей – и мы можем смотреть, как внутри ее органы работают.

    Так вот, система сдержек и противовесов, транспарентность, то есть влияние общества, влиятельное общественное мнение, и последнее и, наверное, главное – регулярная ротация. Как я об этом говорила, так и буду продолжать говорить. Ничего лучшего человечество пока не придумало. Если есть ротация, то общественное мнение будет влиятельно, потому что кому нужно общественное мнение, если оно не влияет на ваши перевыборы? А если вам надо на перевыборы идти, вы сразу становитесь ужасно подвержены мнению своих сограждан.

    И система сдержек и противовесов, которые в межвыборные периоды не дают вам натворить что-то уж совсем невероятное. Вот это самая Foolproof-система – система защиты от дурака, которая называется функционирующей демократией.

    М.Наки
    ― И совсем коротко. Как объяснить факт, что в царской России легальный партийный сектор был значительно шире, чем в России нынешней?

    Е.Шульман
    ― Когда смотришь на политический состав Государственных дум предреволюционного периода, действительно, хочется плакать. Нам с вами до такой диверсификации еще жить и жить, сквозь года мчась. Мы с нашими четырьмя партиями, представляющими неизвестно кого, это просто… Почему? Это плоды, так сказать, предсмертной либерализации, которая в России тогда произошла.

    Если бы царь-мученик не испугался и не свернул все это назад, если бы не разогнали бы Государственную думу, то русская политическая культура, которая тогда уже продемонстрировала достаточную, по крайней мере, если незрелость и устойчивость, то хотя бы богатство и разнообразие, она бы могла вырасти во что-то более устойчивое и спасти страну от революции.

    М.Наки
    ― Спасибо большое! Это была программа «Статус» с Екатериной Шульман. До встречи через неделю!

    Передача тут, расшифровка тут

    _______________________________________________________________________
    В первой части передачи идёт обсуждение недавних выборов и государственного бюджета РФ. Интересующиеся этими вопросами могут послушать/почитать по приведенным ссылкам.
    • нет
    • 0
    • +12

    3 комментария

    avatar
    Люди не желают больше мириться с простым авторитарным правлением, они понимают, что хотя бы приличия требуют наличия вот этих самых институтов и процедур.
    каму патрэбна псеўдадэмакратыя? калі мірыцца з псеўда, то сыр не з'ясі, хоць Пятра і дачакаешся.
    :) Атрымалася пра Украіну.
    0
    avatar
    там все-таки какие-никакие 25 миллионов человек, а проживает.
    А хто лічыў тых насельнікаў КНДР? У Пхеньяне жывуць дэманстранты — такая ў іх праца. Асноўная. Дэманстраваць з ружовымі мётламі, стужкамі і сцягамі. У гмахах не жывуць — у норах.

    во якія нормы градабудаўніцтва!
    Дзякуючы марксізму ж такі рай — не забываймася.
    Габрэйскі народ ганарыцца геніем Маркса?
    0
    avatar
    И это всё счастливый XVIII век, самое лучшее столетие для порядочного человека: закладывание основ нашего с вами научного мышления, эпоха рационализма, эпоха Просвещения.
    Вось-вось, дзе сабака парылася! Гэтае «прасвешчэніе» — напэўна менавіта з гэтай развілкі гісторыя пайшла не туды, куды трэба б было рухацца прыстойнаму людству. І далей зварочвала зноў і зноў — у крывыя завулкі — так і трапіла чалавецтва ў ХХІ стагоддзе — хто па вушы, хто па калена — у хлусні. А значыць — у вайне дагэтуль. Вайна дагэтуль — гэта яскравы доказ крывога шляху.
    Сустрэўся такі факт гістарычны — шукалася пра Саксонію і знайшлося як нацы некалі можна сказаць заснавалі універсітэт у Ліпску.
    Вось таксама пра нацыі:
    Dla ilustracji przekształceń nacji w czasie dobrze jest posłużyć się przykładem Bolonii. W 1265 roku wśród obcokrajowców studiujących prawo wymienia się 14 nacji – w tym Polaków, w roku 1432 nacji jest już 16 – ale zaczynają się przegrupowania. Hiszpania i Katalonia znikają jako odrębne nacje, natomiast pojawia się nacja o nazwie Aragon, która obejmuje Katalonię, Walencję i Majorkę, dodatkowo dochodzi osobna nacja Nawarra. W roku 1576 na tym samym uniwersytecie Jurystów wszystkich nacji jest już 19, ale znika nacja Aragon – za to jest osobno Walencja i Nawarra oraz pojawia się nowa nacja Liwonia (kraje bałtyckie: Prusy, Kuronia, Inflanty). W tym samym mieście i czasie na sąsiednim uniwersytecie Artystów wśród nacji zaalpejskich nie ma nacji polskiej, ale jest nacja o nazwie Saramacja (Polska i Ruś) oraz nacja Iliria (Słowianie południowi)
    Вось цяпер ясна, чаму Скарына назваўся русінам — у Падуі. А ў Кракаве ўжо літвінам — як мае быць.
    0
    У нас вот как принято: только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут делиться своим мнением, извините.