Россия
  • 238
  • Сумерки Третьего Рима. Ч. 2

    05.06.2018 Daniel Kotsubinsky ( kotsubinsky )

    Сумерки Третьего Рима

    Краткий курс истории русской политической культуры с древнейших до новейших времён
    Часть 2

    (По материалам стенограммы 32-го выпуска одноимённого телевизионного цикла, показанного по телеканалу «ВОТ» в 2013-2015 гг.)



    Рабская мораль
    Наконец, мы подошли к тому социально-психологическому фундаменту, на котором покоятся и русская политическая культура, и вся российская политическая система в целом. Речь о заложенном «ордынским генезисом» Московии ресентименте как фундаменте русского национального характера и всей русской политической цивилизации.

    Ресентимент делится на два вектора: внутренний (зависть-ненависть социальных «низов» к социальным «верхам») и внешний (зависть-ненависть народа к более успешным соседям, к «супостату», к «главному вероятному противнику»).

    Термином «ресентимент», напомню, Фридрих Ницше обозначил феномен «рабской морали». Это гремучая смесь внутренне противоречивых негативных переживаний, в основе которых лежит зависть и одновременно ненависть к объекту зависти. То и другое порождает жажду подражания и реванша.

    Компонентами ресентимента являются: стремление снять с себя ответственность за все свои неудачи и невзгоды, переложить их на объект зависти (подобно тому, как раб перекладывает ответственность за все свои беды на господина); декларативное и фальшивое отрицание системы ценностей «господина» при тайном стремлении завладеть ими как можно скорее и полнее; тяготение к «стадности»; готовность преступить любые моральные табу во имя выживания и достижения успеха любой ценой. И т.д.

    Ресентимент порождает бескомпромиссность и жестокость, стремление к тотальному уничтожению врага, к тому, чтобы не видеть субъекта в том, с кем ты сражаешься. Стремление к фактическому уничтожению того, кого ты считаешь стоящим выше тебя – это есть атрибут ресентиментной морали.

    В рамках порождённой ресентиментом системы нет места для права, а есть лишь дилемма: быть либо рабом, либо самодержцем.

    Разумеется, в той или иной степени ресентимент свойственен не только русской политической традиции.

    Третий Рейх, например, также был основам на мощнейшем ресентиментном импульсе. Немецкий национал-социализм возник в результате ресентиментного восприятия немецким обществом итогов Первой мировой войны. Версальский мир был тем, что немцев оскорбило, они почувствовали себя ущемленными, и это породило выплеск ресентимента.

    Более того. Любая социальная революция также заряжена ресентиментом (внутренним), и очень сильно. Социальный ресентимент в том или ином виде есть в любом обществе – «низы» завидуют «верхам», но это в большинстве случаев — не главный сюжет жизни данного общества.

    И здесь важно отметить один существенный момент. Для большинства стран ресентимент, во-первых, не является главным свойством их политической культуры, во-вторых, их внешний ресентимент – не перманентный, а ситуативный.

    В России же это (то есть как внутренний, так и внешний ресентимент) – фундамент, на котором изначально была структурирована рабская «подордынская» территория Руси. Ресентимент – это рабское чувство, и оно – как константа – присуще системам, рабским изначально.

    «Стокгольмский синдром» навсегда…
    Еще одна важная особенность «национальной охоты на самих себя» – интроекция общества-жертвы с властью-агрессором («террористом»), или общенациональный стокгольмский синдром.

    Когда общество затерроризировано властью, оно воленс-ноленс начинает идентифицировать себя с ней, начинает чувствовать себя в одной лодке с «террористом».

    Это происходит по понятной причине – слишком силён страх, слишком задавлено любое чувство собственного достоинства. Причём задавлено много сотен лет назад, когда уничтожали самых смелых, самых пассионарных, готовых принести себя в жертву, чтобы сохранить свою честь. Когда выживали только те, кто готов был триста раз поклониться и облобызать стопы хозяина, даже зная, что затем всё равно последует неминуемая казнь… Выживали люди с абсолютным отсутствием внутренней готовности отделить себя от тирана. Только те, кто идентифицировал себя с ним «не за страх, а за совесть».

    Эти основы сформировались в период ордынского владычества, а затем получили развитие и навсегда закрепились в национальной психологии в эпоху московского царства в XV-XVII веках.



    «Загогулина» петербургского периода русской истории
    Петербургский период был внутренне глубоко противоречив и потому закончился гигантским взрывом и обрушением системы. С одной стороны, он продолжал развивать и даже «довёл до совершенства» многие стороны московского политического проекта. Но, с другой стороны, бросил этому проекту несколько мощных вызовов, с которыми российская самодержавная система сумела «совладать» только через кровавую трагедию большевистского «возврата к ордынским истокам».

    Начать с того, что петербургский период нанёс чувствительный удар по москвоцентризму. Правда, как уже отмечалось выше, даже в петербургский период Москва оставалась сердцем России. Это не только апокрифические высказывания внешних агрессоров (Наполеона): «Если я возьму Петербург, то схвачу Россию за голову, а если возьму Москву, то поражу Россию в самое сердце». Есть вполне «свои» фразы, которые у нас на слуху: «Москва, как много в этом звуке для сердца русского слилось. Как много в нем отозвалось…» Про Петербург таких стихов не писали.

    Есть еще одна фраза, которую К.П. Победоносцев предполагал рекомендовать к произнесению Александру III еще в 1881 году, когда он будет в Москве выступать в Большом кремлевском дворце: «Здесь в Москве никогда не истощалось живое чувство любви к отечеству и преданности законному государю. Здесь русские люди не переставали чувствовать, что кто враг русского царя и законной власти, тот враг народа [вот когда появилось понятие «враг народа»!], враг своего отечества, здесь посреди живых памятников Божия промысла над Россией я исполняюсь новою надеждою на помощь Божию и на победу над беззаконными врагами».

    В цитированном отрывке – отношение одного из столпов «охранительства» к Москве как к живой воде российского самодержавия, к живой воде борьбы с любой крамолой, как к «мечу-кладенцу», который должен позволить победить любую революционную угрозу, в первую очередь, проникающую в Россию из Европы – через безбожный Петербург.

    Здесь мы подходим к тому самому главному вызову, который бросил российской самодержавной системе петербургский период российской истории. Он породил феномен институционализированного вольномыслия, прежде всего, образованных классов. Произошёл массовый приток иностранной литературы, в том числе, касающейся политических сюжетов, просвещенческой литературы. Появились органы печати, которые эзоповым языком, а иногда и не очень эзоповым, вторгались в политическую сферу и критиковали деятельность правительства. Всё это произошло именно в петербургский период.

    Петербургский период усложнил социальную структуру. Это привело к тому, что возник целый ряд социальных групп, которые не зависели непосредственно от самодержца как своего работодателя. Впервые появились дворяне («Манифест о вольности дворянства»), которые стали сами себе господами. Многие из них в итоге принялись вольнодумствовать. Стала развиваться буржуазия. Крестьяне в пореформенный период тоже стали «сами себе работодателями». Появился пролетариат. Появилась интеллигенция, которая не только служила по казенной части, но могла и в земствах могла работать, и посвящать себя вольным профессиям.

    Иными словами, подверглась эрозии та система, которая была выстроена в Московском государстве, и в рамках которой все – государевы люди, все – холопы и сироты: холопы непосредственно служат государю, а сироты служат холопам.

    Петербургский период привнес социально-политический плюрализм, который позволял обществу «атомизироваться», отделять себя от государства. Это превращало российский социум в осиное гнездо жужжащих индивидуумов и социальных групп. В будущем, как нетрудно понять, это было чревато революцией и последующей «войной всех против всех».

    Петербургский период посеял на враждебной ему самодержавной почве семена европейской этики и договорно-правовой культуры. Пришло понятие дворянской чести, понятие интеллигентности, воспитанности, правил хорошего тона, чувства собственного достоинства – всё это пришло из Европы в Россию именно в петербургский период её истории. Появилось понятие «честного слова», появились выборные учреждения – те же земства, сословные представительства – в них работали люди, которым доверяли избиратели. Основы европейской цивилизации проникли в российскую социально-политическую толщу и начали ее «разъедать».

    Петербургский период, как уже было отмечено выше, почти преодолел систему двух правительств: со времен Александра I и номинальное, и реальное правительства слились под началом императора. Да, бывали ситуации правления «темных сил» (термин появился в годы Первой мировой войны). Под ними подразумевалось «тайное реальное правительство», в частности, Григорий Распутин, императрица Александра Фёдоровна и другие люди, влиявшие на царя, помимо министров. Но это уже воспринималось практически всем образованным классом как недопустимый эксцесс. Поэтому Распутин и вызывал всеобщую ненависть образованных элит – его присутствие «у трона» противоречило традиции более прозрачного, более понятного правительства, более транспарентного законодательства, чем то, которое существовало в московский период.

    Таковыми были основные нововведения, которые привнесла петербургская практика в московский политический проект. В результате Московия (коей продолжала оставаться Россия даже в петербургский период своего развития) в лице всех своих социальных групп впала в состояние «системного невроза». А точнее, невротической дисфории, даже депрессии. Рабу перед лицом поставили «петербургское зеркало», в котором он увидел себя и осознал: «Я – раб».



    Все московские родовые пятна рабства, которые можно было бы не замечать, оставаясь в состоянии «стокгольмского синдрома» и запрета за свободу слова, петербургская политическая культура выволокла на свет и не дала возможности не замечать. Появилась пресса, стало возможно – не только «на кухне» – обсуждать политические темы. Возникла возможность легально (в тех же земствах, в университетах) собирать для этих обсуждений группы людей, говорить о насущном, критиковать власть, приходить к выводу, что мы живем хуже, чем должны, что в Европе давно жизнь устроена совсем не так, как здесь у нас, в России. Возник публичный дискурс о справедливости. О том, что в России она отнюдь не торжествует, что здесь, как в сатире Салтыкова-Щедрина, свинья постоянно «жрёт правду». Это – дискурс именно петербургского периода русской истории. Этого дискурса не было в допетровской России, если не считать отдельных всплесков, типа восклицаний Ивана Хворостинина: «На Москве все люд глупый, землю сеют рожью, а живут все ложью», «Жить не с кем». Но Хворостинин – это диссидент, который с поляками «переобщался», поэтому ему и стало так невыносимо жить в Москве. А в петербургский период это уже – дежурный дискурс практически всего образованного класса.

    Однако, глядя в это «петербургское зеркало», раб не становился свободным – в нём сохранялись все его московские архетипы. Но он становился «нервным», он начал мечтать о разрушении той реальности, которая стала казаться ему нестерпимой. В целом социум стал вести себя агрессивно по отношению к системе. И система в итоге вступила в самоубийственное «циклоразвитие».

    Но почему раб не мог стать свободным в условиях российской политической системы, вступившей на путь просвещения? Казалось бы, чего проще – прочесть нужные книги и преобразиться, «перестроиться».

    Однако такого шанса у русской системы в целом – не было ни тогда, ни впоследствии. Ибо как только включаются европейские правовые механизмы социально-политического поведения, сразу же размываются те основы, на базе которых существует эта огромная страна. И она в итоге «оползает» и рушится. Как только эти люди, эти социальные группы, эти территории, эти классы (в случае с дореволюционной Россией) начинали пытаться реализовать свои права, сразу же возникала ситуация моментальной дестабилизации и грядущего хаоса. Ибо никаких институтов, эффективно позволявших гармонизировать эти разные понимания разными группами своих прав и интересов, не было в рамках «российской системы» изначально. В итоге российская имперская система в условиях либерализации просто взрывалась изнутри и рушилась. В начале XX века, когда особо актуальным и взрывоопасным был классово-социальный конфликт, это ещё и сопровождалось «войной всех против всех»



    Россия на распутье
    Можно ли было избежать этой социально-политической катастрофы?

    Чтобы ответить на этот вопрос, надо прежде всего, понять, перед какой развилкой, напоминающей картину Васнецова «Витязь на распутье», оказалась Россия накануне 1917 года, если взглянуть на ситуацию без розовых очков.

    Итак, первый путь – «не чихать в горах», чтобы провоцировать камнепад. То есть, условно говоря, продолжать идти столыпинским путем, по возможности сглаживая внутренние конфликты через думский реформаторский процесс. Продлевать весьма условный консенсус между самодержавием и образованной частью общества, не ввязываясь ни в коем случае в серьезные внешнеполитические конфликты. Правда, рано или поздно это всё равно закончилось бы политическим коллапсом. Дело в том, что созданная Столыпиным «бесстыжая» (как её называли даже сами чиновники) Дума была слишком искусственным и малоавторитетным образованием, чтобы сдержать либерально-оппозиционный натиск «снизу» в долгосрочной перспективе. Но это давало хотя бы несколько лет (возможно, полтора-два десятилетия) относительно спокойной жизни. Одним словом, первый путь – не будить лиха.

    Второй путь – путь выработки сознательного подхода к проекту демонтажа империи. Российская империя – это исторически сложившаяся политическая тюрьма (и классов, и народов, и регионов, и сословий), в которой только один человек был политически свободен, и то весьма условно: самодержец. Все остальные – его политические рабы, у которых не было прав и которые были, согласно даже «полуконституционным» Основным государственным законам 1906 года, повиноваться ему «не за страх, а за совесть». Поэтому, если вести речь о планомерном упразднении самодержавной системы как таковой, то надо не подстрекать к бунту «политических рабов», не давать им возможность публично «не уважать» самодержца и бунтовать против него (ибо вслед за таким бунтом неизбежна новая самодержавная реставрация). Вместо этого надо просто сознательно демонтировать систему «сверху». Прежде всего, демонтировать территориально. Вернуть её к тем пространственным реалиями, которые существовали до того, как на базе их принудительного интегрирования выросла гигантская евразийская деспотия. Убрать деспотию и освободить, прежде всего, тех, кто к этому уже отчётливо стремился: Польшу, Финляндию, Украину, Сибирь (где уже к этому времени, к слову, была готова своя сибирская идея), Кавказ. Т.е. упразднить Великую Россию как таковую.

    Наконец, третий путь – переформатирование тирании, диктатуры в менее внутренне конфликтный формат. Снятие невроза, порождённого тремя группами противоречий, возникшими в петербургский период российской истории. Т.е. снятие противоречий между образованным классом – и самодержавием, между низшими классами – и высшими, наконец, между инородцами (национальными окраинами) – и имперским центром. Переход в совершенно новую социально-политическую реальность при сохранении единой территории и всех базовых архетипов московской политической культуры, которые в свое время привели к ее становлению. Снятие всего того, что привнёс Петербург, этого невротизирующего наносного культурно-информационного слоя. Одним словом, «разбить петербургское зеркало», возродить московское оледенение и запустить механизм силовой легитимности и «стокгольмского синдрома» на полную катушку.

    Вперёд, к «Чингисхану с телефоном»!
    Первый путь оказался невозможен. Столыпин не смог реализовать свой проект во многом по вине Николая II. К тому же довольно властно надвигалась Первая мировая война, и смог бы уберечь Россию от нее Столыпин – большой вопрос. Скорее всего, не смог бы.

    Второй путь – чисто теоретически – был возможен после Первой мировой войны. Российская империя имела шанс повторить исторический опыт Австро-Венгрии. То есть просто исчезнуть. На месте России в этом случае появились бы какие-то новые государства. Этот вариант де-факто даже реализовался, ведь Российская империя в 1917-1920-х годах, по сути, демонтировалась, распалась на части. Однако, она не демонтировалась идеологически и ментально. Идея великой России продолжала жить в сердцах большинства тех, кто в период Гражданской войны сражался друг против друга. Даже большевики, выступавшие под лозунгом поражения своего правительства в «империалистической войне» и говорившие о том, что у всех народов есть право на самоопределение, и вообще выступавшие за мировую революцию, по факту являлись реконструкторами империи. Россия была для них центром мировой революции и центром грядущей «мировой республики советов». И право на самоопределение вплоть до отделения было для большевиков ценностью весьма условной, актуальной лишь до тех пор, пока пролетарская революция не случится в этих странах. Крупные страны, с точки зрения того же Ленина, перед маленькими имели абсолютное превосходство, поэтому стремиться к «ублюдочному ошвейцариванию», как он говорил, смысла никакого нет, нужно стремиться к централизации и концентрации государств и их ресурсов.

    Одним словом, большевики оказались реставраторами и духа, и тела российской империи. Но и те, кто с ними боролся, тоже были сторонниками этой империи! На чём, если разобраться, погорело белое движение? Почему большевики смогли удержаться, хотя, например, в 1919 году они далеко не так уж прекрасно себя ощущали? С Юга в тот момент наступала Добровольческая армия Деникина, с Востока, из Сибири – Колчак, с Северо-Запада – Юденич. И Маннергейм предложил тогда Колчаку (который считался Верховным правителем России) 100 000 войск, чтобы взять Петроград, но при одном условии – признания Колчаком независимости Финляндии. Однако Колчак ответил, что не может этого обещать, поскольку-де только Учредительное собрание должно решать такие вопросы. Т.е. для Колчака «единая и неделимая Россия» была важнее даже победы над большевиками.

    В результате эта всеобщая мечта (о «единой и неделимой России») и реализовалась, причём тем единственным путем, который был реален. То есть большевистским.

    Белогвардейский путь «возрождения Великой России» оказался утопичен.

    Во-первых у белых не было консенсуса по вопросу о конечных целях. Часть из них были тайными монархистами, часть – конституционалистами, часть – умеренными социалистами. Сходились все на идее «непредрешения» (до созыва Учредительного собрания), которая, как нетрудно понять, была куда более аморфным мотивом, чем большевистская идея «мировой коммунистической революции» и скорого «рая на Земле».

    А во-вторых, все имевшиеся у белогвардейцев в наличии программы сохранения «единой России» уже доказали свою несостоятельность. Идея монархии окончательно дискредитировала себя ещё в феврале 1917-го. Идея демократии – в последующие полгода: Февральская революция пришла, демократы и либералы попытались посидеть у власти, но в итоге потеряли власть, и страна рассыпалась. Да и Учредительное собрание также успело доказать свои бессилие и «ненужность». Иными словами, никакого внятного и, главное, альтернативного большевистскому, проекта «будущей России» у белых, по сути, не было. Зато они несли с собой потенциальную перспективу «возвращения старого». И многие представители «низов», прежде всего крестьяне, воспринимали это как угрозу отнятия только что полученной земли и наказания за бесчинства, связанные с разгромом помещичьих усадеб и прочими актами «массовидного», как говорил Ленин, то есть стихийно-низового, террора первых месяцев советской власти. И хотя крестьяне бунтовали против коммунистической диктатуры в период Гражданской войны, по-настоящему мощные и опасные для большевиков выступления начались лишь с конца 1920 года, когда основные белогвардейские силы уже были разгромлены. И когда, стоит добавить, Красная армия «освободилась» для того, чтобы подавлять внутренние антибольшевистские выступления.

    Но главным всё-таки, на мой взгляд, было отсутствие у белых единой и кровожадно отчётливой, замешанной на бескомпромиссном фанатизме идеи «новой жизни», которая воспринималась бы миллионами людей как «новая идея великой России» (пусть и называемой в тот момент иначе – как «Советская Россия», а в перспективе – «мировая республика Советов»). А единственная сила, которая могла реинтегрировать империю (о чём, как мы выяснили, мечтали все – и белые, и красные), – это была новая идеократия. Поскольку старая, православно-самодержавная идеократия рухнула, требовалась новая. Ею и стала коммунистическая, большевистская идеократия. Она в итоге и пришла к власти, и удержала эту власть.

    Естественно, большевики собирали свою империю железом и кровью. Но они ее собрали, и очень показательно, что в этом процессе участвовали многие из тех, кто поначалу против выступал против большевиков. Московская политическая культура в этом смысле проявила себя очень ясно – идея великой, самой большой в мире территории, Святой Руси, государства № 1, великой державы, которая должна быть больше, мощнее и лучше других, которая уже лучше других! – на всём этом большевики и основали свой проект.

    Этот проект был основан, конечно, ещё и на том, что большевики сразу же возродили такие базовые элементы московской политической культуры, как тотальный запрет на свободу слова и политическую деятельность, а также государственный террор как основной инструмент управления обществом. Уже 27 октября 1917 года – то есть через день после прихода Ленина к власти! – были закрыты все нелояльные новой власти газеты. То есть вся независимая пресса. А 20 декабря 1917 года была создана ВЧК, фактически сразу же начавшая проводить политику «красного террора», хотя официально эта политика будет объявлена позже – 1 сентября 1918 года. Таковы были истинные первые декреты советской власти. Хотя в исторической памяти потом утвердились, в первую очередь, пропагандистские обманки, вроде «Декрета о земле» и «Декрета о мире», которые в реальности не дали народу ни того, ни другого. Зато цензура и террор вошли в жизнь общества сразу и навсегда. И именно они помогли новой власти по факту вернуться на «старую московскую колею» (что было символически подчёркнуто переездом большевистского правительства «назад в Москву» 12 марта 1918 года).



    Всеобщий соблазн социализма
    Большевистский прорыв к власти оказался возможным ещё и потому, что «наготове» была популярная в то время в широких кругах, включая значительную часть образованного класса, идея социализма. Конечно, крайности коммунизма не разделялись большей частью «образованных», и то, что делали большевики, вызывало ужас даже у тех, кто радовался, что в итоге Россия сохранилась. Но само слово «социализм» в начале ХХ века было таким же позитивно окрашенным, как слово «демократия» в эпоху Перестройки. Это было что-то безусловно великое и светлое, что признавали как благо даже левые либералы (может, только центристы и правые монархисты к слову «социализм» относились враждебно, потому что социалисты в их представлении были террористами, кидавшими бомбы).

    Сама идея «социализма» как способа гармонизации межклассовых отношений и построения справедливого общества была популярной в ту пору не только в России, но и на Западе. Хотя из-за того, что в России произошла напугавшая Европу тоталитарная коммунистическая революция, сопровождавшаяся хаосом и кровопролитием, в большинстве европейских стран в итоге на протяжении 1920-30-х гг. пришли к власти правые авторитарные режимы, а вовсе не социал-демократические правительства.

    Но даже здесь проявился «коммунистический соблазн». С одной стороны, европейские правые как бы говорили: «Мы не допустим того, что произошло в Советской России». Но, с другой стороны, эти авторитарные и даже тоталитарные силы (фашистские, нацистские, в частности) с интересом наблюдали за тем, что делает Сталин (а до этого делал Ленин): и за террором, и за концлагерями, и за этатистскими экономическими кампаниями, которые проводились в Советской России. И Муссолини, и Гитлер во многом подражали Ленину и Сталину. «Мода на этатизм» докатилась даже до США, и «новый курс» Ф.Д. Рузвельта тоже отчасти «черпал вдохновение» в советском эксперименте. Одним словом, как страх перед «угрозой Коминтерна», так и соблазн частичного подражания большевизму спровоцировали на Западе резкий крен в сторону этатизма (и правого, и левого). И можно, в общем, с уверенностью утверждать, что, несмотря на весь пост-версальский ресентимент немецкого общества, оно вряд ли «породило» бы Гитлера и Третий Рейх, если бы не советская власть и не социалистическая революция в России.

    К слову, в Германии, начиная с середины 1980-х годов, происходит спор историков. Большинство либерально настроенных исследователей полагают, что немцы должны сознавать свою ответственность за Третий Рейх и каяться. Но есть и патриотически настроенные немецкие историки, которые (в частности, историк Нольте – один из главных «ревизионистов») убеждены: не стоит обвинять немцев в том, что они привели к власти Гитлера, потому что немцы просто реагировали на происходившее в Советской России. Одним словом, по мнению историков-ревизионистов, большевики «спровоцировали» немцев на тоталитаризм. Ревизионисты не пытаются доказать, что Третий Рейх – это хорошо (как делают многие патриоты в современной России по отношению к эпохе Сталина и вообще СССР), они лишь утверждают, что вина за Третий рейх лежит отчасти на большевиках.

    Я – не сторонник Нольте и не считаю, что его концепцию надо поднимать на щит, однако, историческая правда – в том, что большевизм был колоссальным и вызовом, и соблазном для любых антидемократических сил в Европе, поскольку показывал успешность тоталитаризма и одновременно пугал. Для европейцев это тоже был своего рода момент ресентимента – они одновременно и боялись, и завидовали той успешности, с которой Советский Союз индустриализовался и развивался, особенно в военном отношении. Здесь надо учесть, что СССР в ту пору ещё и активно себя пиарил.



    Всё это происходило, напомню, до начала Советско-Финской и Второй мировой войн, когда вдруг оказалось, что советская военная машина далеко не так блистательна и несокрушима. В 1930-е годы многим действительно чудилось, что Советский Союз – это такой колосс, который вырос «из ничего» и будет теми же темпами прибавлять в мощи и дальше. Что была страна полуотсталая, и вдруг за 15 лет в ней вызрела новая несокрушимая мощь. Но, повторяю, не надо этот фактор абсолютизировать. И в каждой европейской стране (Испания, Германия, Италия и т.д.) были свои причины для становления собственного тоталитаризма/авторитаризма.

    (Продолжение следует)

    2 комментария

    avatar
    Большевистский прорыв к власти оказался возможным ещё и потому, что «наготове» была популярная в то время в широких кругах, включая значительную часть образованного класса, идея социализма
    норма — скарыстаць найлепшыя памкненні чалавецтва дзеля таго, каб паграбіць. Самае страшнае — атрымалася і пакуль беспакарана, калі забыць на Таго, ад каго не схаваешся. Самі выбралі.
    Хотя из-за того, что в России произошла напугавшая Европу тоталитарная коммунистическая революция, сопровождавшаяся хаосоми кровопролитием ТЭРОРАМ, в большинстве европейских стран в итоге на протяжении 1920-30-х гг. пришли к власти правые авторитарные режимы, а вовсе не социал-демократические правительства.
    Нармальна. І ніякія не аўтарытарныя. Сацыял і нацыянал дэмакраты. Рэферэндумы — не фіктыўныя. Выбары — не фэйкавыя.
    Правыя толькі ў сэнсе, што не хлусілі і дэмагогіяй не займаліся.
    Но, с другой стороны, эти авторитарные и даже тоталитарные силы (фашистские, нацистские, в частности) с интересом наблюдали за тем, что делает Сталин (а до этого делал Ленин): и за террором, и за концлагерями, и за этатистскими экономическими кампаниями, которые проводились в Советской России. И Муссолини, и Гитлер во многом подражали Ленину и Сталину
    Зноў хлусня. Прапаганду вялі лабісты камунатэрарыстаў — свабодныя ў двукоссі, СМІ — у ва ўсіх краінах свету. Трындзелі пра савецкі рай, маўчалі пра голад. Не аб'яўлялі вайну СССР. СССР вяла вайну са светам пачынаючы з моманту ўзнікнення. Увесь гэты час. Пакуль камунафашыкі не знайшлі спосаб перамагчы.
    Мільённыя ахвяры — гэта іх заслуга.
    0
    avatar
    І гэты «цыкл перадач» — таўчэнне мякіны. Таўчы і таўчы тое самае, што ўбівалася савецкай ідэалогіяй, толькі з іншымі прыправамі — «Масковія разваліцца» — бла-бла-бла, а Пуцін «смала, што трымае імперыю».
    З'етае застаецца. З'етае, уцюхнутае «абрезованным класам.»
    включая значительную часть образованного класса
    от жа, ну…
    0
    У нас вот как принято: только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут делиться своим мнением, извините.