Литература
  • 516
  • Турки

    PHIL SUZEMKA



    Снег замёл все подходы к школе. У крыльца, покрываясь узорным инеем, храпела колхозная лошадь по фамилии Сайгак. На печке сохли валенки, в валенках, свистя в голос, трепетно грелись мыши. Первый класс, самый большой — аж семь человек (в последнем, четвертом, сидело всего трое) — пыхтел над диктантом про раму, перекрывая храп Сайгака.

    Дело с рамой было муторное. Санька не помнил, как писать «ы», Васька развёз по странице чернила и теперь тайком вытирал тетрадку о Санькины штаны. Я смотрел на задание и думал, что семья эта — какая-то конченная: Машка с утра до ночи жрёт свою кашу, а мамка только и знает, что раму моет. А что её мыть зимой? Первые рамы моют весной, когда окна открывают, а вторые — осенью, перед тем, как вставлять и замазывать.

    А сейчас снегу было чуть не по крышу. Сайгак еле добрался от общего двора до школы. А ему ещё до темна обратно надо. Считай — полкилометра. Целое дело! Пока туда-сюда, на Хутор войдут волки и ещё неизвестно, отобьётся Сайгак от них или нет, если он, как всегда, кован только на передние ноги, а отбиваться приходиться задними.



    — Гончарня загасла, — сказал Санька, глянув в окошко.

    Гончару было до дома, как Сайгаку, но гончар, понятно, вообще ни на какие ноги подкован не был, поэтому из землянки своей уходил, держа в руке здоровущий дрын.

    — И кузня загасла, — добавил Васька.

    Ну, кузнецу вообще никуда идти было не надо, он жил при кузне, а заготовок под ободные полосы для колёс в кузне было столько, что хоть ими всех волков можно было как саблями по лесу разогнать.

    ***

    Валентина Егоровна взяла Васькину тетрадку и вздохнула.

    — Турки! — в сердцах сказала она.

    Санька удивленно толкнул Ваську:

    — Хто?
    — Турки! — повторила Валентина Егоровна.
    — Якие турки? — спросил Васька.
    — Такие вот, — сказала учительница. — Тоже, вроде, люди. Но такие ж тупые и неграмотные, как вы.

    … Как только начинало темнеть, все двери на Хуторе запирались на кованые засовы, ворота закладывались крепкими жердинами, под все дырки закатывались тяжеленные чурбаки. Волки стояли у леса, сверля Хутор тусклыми огоньками глаз. Деревья начинались сразу за дорогой, метрах в десяти от домов.

    Тётка какое-то время ещё ходила по хате, что-то шила, чистила бумагой ламповое стекло, напевая сама себе один и тот же хит про Лазаря. Потом, наконец, крестясь и зевая, взбивала подушки на широкой кровати и гнала меня спать.

    … Волки входили на Хутор. То ближе, то дальше раздавался их вой. Сатанели, заходясь в лае, запертые под хатами кобели. Тревожно мычали коровы, испуганно храпели лошади. Волки выли, взвизгивали, рылись под воротами, пытаясь откатить чурбаки, прорваться к сложенным из вековых деревьев постройкам.

    Тётка, наскоро, невнятно прочитав молитву, из которой, словно из худого мешка вываливались слова «… терьбожья», «врагамнашим», «… цайсына» и «аминь», долго ещё скрипела кроватью.

    — Тёть-Вер, а ты турков бачила? — спросил я, когда она улеглась.
    — Не, — сказала тётка. — Ще токо турков нам тут в войну не хватало!
    — А кого бачила?
    — Мадьяр. Ну, немцев тоже…

    — А хто с их самый тупой — немцы, турки либо мадьяры?
    — Нихто не тупой. Все хороши. Коров наших угнать хотели.
    — Угнали?
    — Не. Коров совецка власть наперёд угнала. Когда немцы железну дорогу перешли.
    — Совецка власть самая тупая?
    — Не бреши шо зря! Совецка власть гуртом угнала. Расписку дала. Казала — вернёт.

    — Вернула?
    — Не.
    — Дак обдурила, получается?!
    — Не бреши, кажу, шо зря на совецку власть! То война была! Спи!

    Спать не хотелось. Да и вой мешал.

    — А война давно скончилась?
    — Двадцать пять годов.
    — Дак помёрли коровы-то!
    — Ну и помёрли. Спи! Москве лучче знать.
    — А Москва тая — яна далёко?
    — Далёко. Пятьсот вёрст.
    — А у Москве волков нема?
    — Нема. Яны все тут. У нас. Вон, чуешь?

    Волки яростно рылись где-то под тем углом хаты, где стояла моя кровать.

    — Хто токо тых турков выдумал… Тёть-Вер! А я на турка схожий?
    — Да не бачила я турков, горе ты моё!
    — А на мадьяра?
    — Схожий, схожий… Шо с тобой? Сходим завтрась до бабки, надо тебе с уголька отпоить. Удёргался весь! Спи, мадьяр ты мой, спи, золотко…
    — А немцы на турков схожие?
    — Спи, казала! От то ж, ты глянь! — як подменили хлопчика. Спи, кажу, не мешай волкам…
    — Турки, — бормотал я, засыпая. — От же ж придумали…

    ***

    … Один мой знакомый, когда мы разговаривали с ним о детстве, вдруг сказал:

    — Фил, у меня такое впечатление, что ты жил не в пятистах километрах от Москвы и не в начале семидесятых, а где-то под Смоленском в 1812 году. Ты мне еще расскажи, как вы с французами в ту зиму воевали!

    ***

    С французами мы не воевали. Старики говорят, Наполеон нас обошёл. Слово «Наполеон» они, правда, не знают, но что обошёл — помнят. Это сейчас наша Горемля — тихая и спокойная речка, а тогда, говорят, была широкой и громкой. Она-то и остановила продвижение Наполеона на Сенчуры, заставив его свернуть к Москве. Произошло это от того, что Наполеон испугался шума Горемли, приняв его за шум атакующих войск.

    Старики только расходились во мнении о том, кто тогда командовал войсками, за грохот которых пугливый Наполеон принял шум Горемли.

    — Да той, вроде… Одноглазый такий…
    — Жуков, не?
    — Який Жуков?! Жуков — то вже эта война. А тогда ж, кажу… Во старость! Всё позабував! Ну, одноглазый, ну!… Троцкий, во! Гля, еле вспомнил, от же ж память! Главное, помню, шо одноглазый, а фамилие вылетело. Троцкий, точно!

    Одним словом, после битвы с одноглазым князем Михайлой Илларионычем Троцким Наполеон бежал к Москве, что впоследствии создало ей определенную известность, не создав таковой ни Сенчурам, ни нашему Хутору. Впрочем, это довольно спорно, так как среди жителей, допустим, Герасимовки и Денисовки события на Хуторе всегда считались более интересными и значительными, чем московские.

    А то, что у нас не было света и кругом лютовали волчьи стаи — это считалось нормальным. Зато Советская власть и войны нету. А волки летом по-любому отходили в глубину леса, так что жить на Хуторе становилось совсем легко.

    Конечно, дороги на Сенчуры тогда ещё не было. То есть, она-то, конечно, была, только дорогой её считали лишь сами сенчуровские. Лесовозов тоже не было. То есть, были, конечно, и лесовозы, и даже трактор один раз приезжал на Хутор, но выехать так и не смог, отчего и заржавел за огородами.

    А так жили, можно сказать, даже с шиком. Батька Васьки Ишуткина, к примеру, купил себе в хату мотоцикл. Васькин батька взял тогда на общем дворе знаменитого коня Сайгака, сунул за голенище сапога деньги и уехал в район, матюкаясь на колдобинах от радостного предчувствия покупки.

    Вернулся он через день, и все мужики помогали вытаскивать «Ижа» из телеги. Дорогую машину перенесли на руках в хату и поставили к окну. Теперь в окно заглядывали по несколько раз на дню.

    Заглянувшим Васькин батька протягивал стакан, исключая, конечно, нас, Васькиных сверстников, которым в любом случае, для верности традициям, да и вообще, любви к Родине, полагалась хворостина от любопытства, праздности, да и просто так — на всякий пубертатный случай.

    Васькина мамка вышила мотоциклу попону в лебедях и розах. Ездить на мотоцикле никто не собирался и не умел. И вообще, ездить можно было на Сайгаке. А он, бедолага, уже привык отдуваться за все лесовозы, трактора и мотоциклы и, похоже, в наиболее грустные минуты своей лошадиной жизни даже был не против, чтоб его, наконец, сожрали эти чёртовы волки. Потому, что понимал: никаких лесовозов волки жрать не собираются, а вот он, Сайгак, в отличие от лесовозов, за волками не заржавеет…

    Но, отвлечась от печально-философских мыслей Сайгака на ту тему, почему волки не желают, чтобы железный конь пришёл на смену крестьянской лошадке, можно заметить: с появлением мотоцикла мужики повадились собираться у Ишуткина, чтоб, выпивая, время от времени оглядываться на «Ижа» и крякать: «Добрая машина!»

    Понятное дело, что Васькин батька, получая в колхозе рублей чуть не тридцать, мог купить, скажем, хоть шифоньер (благо тот года четыре стоял в магазине рядом с мотоциклом), но покупать шифоньер при том, что за бутылку мужики на Хуторе вырубали из дубов любую мебель, причем в видах шика даже красили её охрой, было бы верхом идиотизма и непрактичности.

    Справедливости ради следует признать, что шифоньер, простояв в сельпо ещё года три, был таки куплен и привезен на Сайгаке же в дом Санькиных родителей. Ясное дело, его тут же поставили к окну и Санькина мамка накрыла его специальной попоной в мальвах и оленях.

    В шифоньере ничего, понятно, не хранили, так как стоял он у окна, чтоб люди видели, и, следовательно, залезать в него можно было тоже только через окно. Вещи Грищенковы держали в здоровом сундуке, заботливо вымазанном охрой.

    Так что жили так, как никаким тупым туркам и не снилось! И мадьярам с немцами тоже.

    ***

    … До четвёртого класса мы учились у себя. А после четвёртого начинали ходить в восьмилетку за двенадцать километров. Утром — двенадцать туда, вечером — двенадцать обратно. Что делать с таким здоровьем, никто не знал, поэтому к седьмому классу начинали помаленьку пить самогонку, чтоб оно хоть как-то выравнивалось.

    Волки нас не трогали. Поди тронь, если и в школу и из школы через лес шло сразу по восемь-десять человек. Только волчьи глаза обиженно горели в темноте за деревьями.

    После восьмого класса можно было уже и не учиться. Учёба после восьмого — она бессмысленна. Она и до восьмого-то к жизни никакого отношения не имела, а после и подавно.

    В восьмилетке тоже всех обзывали турками, хотя вот кого-кого, а турков в наших лесах точно никто не видел. Даже монголов тут не было, откуда им в этих дебрях взяться?! Евреев — три человека на два района и оба три — бухгалтеры.

    Поляки есть. Поляков мы сами при Лжедимитрии аж две деревни в лесах спрятали, когда те отступали. Говорить об этом не принято, но Хутор как раз выступал на стороне поляков, да и оба района с тогдашним районным начальством тоже за Лжедимитрия были.

    В истории края об этом сказано довольно туманно: «Жители наших мест, все как один, активно участвовали в событиях русско-польской войны». Чистая правда! Поляки до сих пор благодарны. А турков не было.

    Поэтому отношение к туркам и Турции у меня выработалось какое-то нездоровое. Если даже у нас по Хутору волки бегали, то что ж там у тупых турков зимними ночами творилось? Ишаки бузили, что ли? Или кобры какие-нибудь гавкали…

    В те годы я ещё не знал, что в турецком языке есть специальное слово для обозначения невежественного, грубого и агрессивного человека. Это слово — «москов». Но, если б и знал, мне б не помогло.

    Когда народ повадился ездить в Анталию, я старался держаться от этого подальше. В Сингапуре и Рио был, два раза на Мачу-Пикчу лазил, Кейптаун и Джакарту видел, а в Анталии не был.

    В малознакомых компаниях, где все хвалились друг другу бизнес-достижениями, чувствовал себя странно. Когда доходила очередь до меня, честно говорил:

    — Я работаю на мебельной фабрике.

    Чем вгонял людей в ступор. Переглядываясь в неловкости от того, что неожиданно обидели хорошего человека, они начинали похлопывать меня и оглаживать со словами «да ладно… не переживай ты …бог даст, может ещё как-нибудь...»

    Потом, соскочив с бизнеса, начинали вспоминать про море и отдых.

    — Ну, Анталия, знаешь? Там, вспомни, как из аэропорта ехать…
    — Я не был в Турции, — сообщал я замогильным голосом.

    Народ опять напрягался, шикал друг на друга:

    — Ну, на хрена ты?..
    — А я что, знал, что ли? Все ж были, откуда мне…
    — Тихо, тихо, хорош…

    И снова ласково обнимали меня: «да не бери в голову… ещё, может, в общем, …да и ничего там в той Турции особенного-то, кроме… это… Да не важно, короче!»

    А потом вдруг развязался. Два раза заносило в Стамбул на корпоративы, с Турецкого Кипра, из Фамагусты, мы с Артуром уходили на Порт-Саид, на Аден и дальше — в Индийский Океан. Но, в общем-то, в Турции я так, считай, толком и не был.

    Доходили слухи о турецких маринах, где всё сделано не хуже, чем на Карибах и уж, во всяком случае, лучше, чем в Монтенегро. Рассказывали о том, как выходят навстречу яхте и помогают швартоваться турецкие тендеры.

    Но всё это было каким-то совсем далёким. В голове осталось одно — «турки!», обращенное в том числе и ко мне лично. Я вспоминал наш маленький заснеженный Хутор, тётку, тихо поющую Лазаря за шитьём у керосиновой лампы, собачий вой и горящие глаза выжидающих удачу брянских волков.

    — Тёть-Вер! А тые турки нам якось-нибудь шкоды не наделают?
    — Турки?
    — Турки.
    — Турки не наделают. То ж не немцы и не мадьяры. Спи, хлопчик. Ось я лампу прикручу.
    — Шоб их, тых турков, антонов огонь попёк!
    — Не болтай шо зря, грех это, спи…
    • нет
    • 0
    • +14

    9 комментариев

    avatar
    В те годы я ещё не знал, что в турецком языке есть специальное слово для обозначения невежественного, грубого и агрессивного человека. Это слово — «москов».
    і куфар, клапатліва змазаны вохрай…
    і мне ўжо сняцца сны на польскай мове. Але размаўляць пакуль не магу.
    Цікавае ўчора знайшла: Браніслаў Пілсудскі, разам з братам Юзэфам, стварылі суполку „Spójnia”
    Podczas jednego ze spotkań grupy doszło nawet do burzliwej dyskusji wokół pytania: „kim jesteśmy, Polakami czy Litwinami?” Przyjęto, że litewskimi Polakami, a ich zadaniem jest podtrzymywanie tej polskości bez względu na konsekwencje.

    Гісторыя пра тое, як сасланы на Сахалін, замест смяротнага пакарання разам з братам Уладзіміра Леніна, Браніслаў вывучаў народ айнаў і такім чынам выратаваў ад знікнення іх мову.
    0
    avatar
    0
    avatar
    вата: «как Украина к Крыму — так относилась царская власть к крестьянам».
    вата: «Крестьяне чётко знали, что им делать в 1905-м» — марылі аб Трудавой арміі імя Бранштэйна?
    Гэта цётка ўжо ў першых страках выйграла ў конкурсе на пераплюнуць. І Гоблін вылез разам з ёй на youtube…
    0
    avatar
    Любопытно у Прудниковой все то, что касается царя и положении народа до революции, все остальное монолог верующего о спасении империи)))
    0
    avatar
    не магу слухаць спакойна, хоць і цікава — абсурд уражвае:
    Сталыпінская рэформа: маленькі надзел у зубы і жыві — не можаш — прадавай багатшаму суседу. ПРАДАВАЙ. З гэтага вынікае, у пісацельніцы Трубнікавай, што 20 млн. «крестьян» павінны былі памерці з голаду. Яны не пайшлі б працаваць на фабрыках ды заводах, якія развіналіся па ўсёй імперыі. Яны б памерлі з голаду. І таму «крестьяне» адразу канфіскавалі памешчыцкую зямлю і стварылі камітэты — ну а бальшавікі проста ўсё канфіскавалі — канфіскаванае і далі «крестьянам» — пользавацца — але каб без прадажы. Але без калхозаў — ніяк. Ну бо ж абшчына ж! Калхозы — гэта геніяльнае, астравумнае, велікалепнае вырашэньне і менавіта таму прыйшоў Гітлер, калі стала ясна што Россія выжыве — менавіта дзякуючы калектывізацыі. :p :p :p
    А бальшавікі мелі крэдыт даверу! Вось яны і зрабілі геніяльна ды велікалепна… Цара б забілі каб такое пасмеў.
    Русскі язык — ЗАБІВАЕ. Чаму? А на ім разгаварывал Ленін. І на ім саўкоў вучылі гісторыі. Шчасце, што ёсць украінская мова, польская і нямецкая. Бо гэтыя англасаксы таксама акупаваны — хлуснёй пра цывілізацыі. :)
    +1
    avatar
    Сталыпінская рэформа: маленькі надзел у зубы і жыві — не можаш — прадавай багатшаму суседу. ПРАДАВАЙ.

    Дык капитализм, матушка. Начальный период. Самый жестокий.
    И у всех. Не только так в России.
    Первоначальное накопление капитала.
    Процветают грабители и бандиты.
    0
    avatar
    Мягко говоря, оне перевирает основные идеи и положения столыпинской аграрной реформы. НИкто никому наделы в зубы не давал. Тем более насильно. Давали право крестьянам на выбор, по желанию, выйти из общины крестьянской и свою землю забрать из владения общины в свою единоличную частную собственность. Т.н. отруба.
    Давали право жить не в деревне, а отселиться от деревни на хутор.

    Классический путь развития капитализма в сельском хозяйстве. Путем разрушения (сознательного) феодальной крестьянской общины. Где земля принадлежала всей общине, а не крестьянину.

    Так что она банально перевирает. Ну, скорее всего не историк. Лепит горбатого.
    +2
    avatar
    Образование
    Окончила физико-механический факультет Ленинградского политехнического института, кафедру физики твёрдого тела.

    Все понятно. Еще один Ыксперт.

    Начинала журналистскую работу в многотиражной газете завода «Электроприбор». Потом работала в многотиражной газете объединения
    «Союз», первым заместителем главного редактора в газете «Добрый день» Фрунзенского района, собственным корреспондентом газеты «Солидарность».

    С 2007 года является главным редактором газеты «Наша версия на Неве». В качестве эксперта снималась в документальных циклах фильмов на телеканале НТВ «Кремлёвские дети», «Кремлёвские похороны», «Советские биографии» и нескольких фильмах на телеканале «Мир».
    0
    У нас вот как принято: только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут делиться своим мнением, извините.