Литература
  • 480
  • Палуба на «Титанике» уже дала крен

    Здаецца, яшчэ зусім нядаўна, цяжка было ўявіць, што час, калі сведчаннем літаратурных вартасцяў твораў нейкага пісьменніка была татальная істэрыя вакол іх розных чыноўнікаў, праўладных «крытыкаў» ды газетак, можа вярнуцца. Аднак, мы зноўку там. І паколькі Уладзімір Сарокін ці не самы галоўны раздражняльнік бюракратаў ды іншых кансерватараў, яго абавязкова варта чытаць!

    charter97.org/ru/news/2017/5/31/251620/

    Российский автор, которому многие пророчат Нобелевскую премию, выступил в интеллектуальном клубе Светланы Алексиевич.

    Портал interfax.by собрал наиболее интересные и значимые цитаты Владимира Сорокина на минской встрече:

    «В нашей жизни – от детского сада, школы и во взрослой жизни – все было пропитано насилием, словно воздухом. Мы этим дышали, мы этим жили. И когда сейчас говорят, что у русских очень много злобы накопилось…. Так мы 70 лет варились в этой кровавой похлебке войны с человеческим началом. Поэтому у меня такая жесткая словесность.

    Есть разная словесность. Есть писатели, которые воспринимают литературу как некое уютное кресло, в которое можно сесть, расслабиться и забыться. Это их выбор и их путь. Для меня литература – это душ Шарко, который человека будит от снов. Действительно, много жесткого.

    Вы можете мне задать много вопросов, но я боюсь, что разочарую вас. Я уверен: если писателю есть что добавить к своей литературе, то он что-то недописывает. Я стараюсь дописывать.

    Для меня литература – это выбор языка, интонации. Представьте, что «Лолита» была бы написана Гоголем. Ничего бы не получилось.

    У меня принцип один: я хочу каждую книгу написать в ее стиле. А для этого я должен стать новым писателем каждый раз, убить в себе старого, смыть кровь с рук, сесть за стол и начать все с белого листа.

    Мы живем в стремительно меняющемся времени. Может, поэтому и нет великого русского романа о России 80-90-х. Есть осколки этого романа, разбросанные по разным произведениям. Что-то у Пелевина, что-то у Вити Ерофеева. И любые попытки при помощи «–измов» объяснить этот литературный процесс – утехи критиков. Ну, назовите меня постмодернистом – я не против. Я даже не против, что «Ледяная трилогия» — это Science fiction. Мне кажется, это право на классификацию – и не более того.

    У послевоенных немцев очень большой страх перед собственной культурой, который компенсируется огромным интересом к чужим культурам. Нигде так подробно не переводят русскоязычную литературу сейчас, как в Германии.

    В 1975 году я, будучи молодым студентом, через знакомого зубного врача попал в мастерскую к Эрику Булатову. Как художник, я увлекался тогда сюрреализмом и рисовал графические сюрреалистические работы. Я попал в этот круг, стал туда ходить, а потом под его влиянием стал заниматься литературой. Что это было? Совершенно уникальное явление, которое я сравниваю с работой ловцов жемчугов. Они раньше опускались на дно в медных колоколах, где был воздух, которого им хватало для работы. И вот тот андеграунд, куда я попал, был для нас всех там этим колоколом чистого озона в этом спёртом советском воздухе Москвы. В других городах что-то было, но озона там было гораздо меньше.

    Существует физика и метафизика. Метафизика – это то, что больше нас, больше физики. Это Вселенная, смерть, страхи и, конечно, любовь. Есть писатели, которые могут это выразить. А есть те, кто ограничивается только физикой. Каждому свое. Но все великие писатели, конечно, метафизики. Они выразили не только человека, но и пространство бытия, в котором он оказался после рождения. Достоевский, Толстой, Джойс, Кафка, Набоков…

    Аналитика – это не мое начало. У меня другое занятие. У меня есть некая антенна, которая что-то улавливает, во многом неосознанно. Как сказал поэт андеграунда Ян Сатуновский, «осознанные предчувствия недействительны». Я согласен с ним. Что-то получается, когда ты даешь свободу этой антенне, и она сама правильно настраивается, без нажима и без спешки. Если она не работает, то лучше помолчать. После «Телурии», например, я 3 года не писал. А после «Сердец четырех» 7 лет не писал романов никаких. Потому что стоит шум, и ты не чувствуешь этих тонких вибраций.

    Чувство такое, что мы все живем на «Титанике», у которого под килем уже очень много дыр. Тем не менее он куда-то плывет, в салоне играет музыка, танцуют пары, в баре что-то наливают. Но уже заметно, что палуба дала крен. Мебель едет потихоньку.

    Я очень благодарен женщинам. Все судьбоносные вещи, даже детские травмы, шли через женщин. Я написал роман «Тридцатая любовь Марины» – о советской женщине начала 80-х. Я еще в детстве видел и чувствовал, насколько болезненна советская власть для женщин, как сильно она их уродует. И когда женщины в таких условиях выживают и сохраняют свое начало, это говорит о том, что вы – совершенно космические существа. Как написал один поэт, «то, что женщину гнуло, мужиков ломало». Мужики спивались и распадались. А главной героиней в 70-80-х была женщина.

    Есть те, кто помнит СССР еще мальчиками и вдруг сейчас воспылали любовью к «совку» и имперской идее. Я считаю это некой болезнью, потому что сейчас идет такая истерическая конвульсия имперскости. И она действительно заражает многих. В основном неокрепшие умы и не очень вменяемых людей. Ну, туда им и дорога, в принципе. Надо различать добро и зло. Ну, некоторые сделают на этом капитал.

    Я очень хочу вернуться в Беларусь, съездить в Беловежскую пущу, снять дом лесника и там пожить. У вас необычная страна, необычное место. Я кое-что почувствовал тут. Я увидел утром на лицах людей выражение настороженной озабоченности. Может, они еще не очень проснулись. Но в России я помню такие лица в 90-е».

    2 комментария

    avatar
    Дзякуй, але вось бы спасылку на сам выступ…
    «Заседание завкома» — моцна ўразіла некалі. Адлік. :)
    Зрэшты, я потым спынілася чытаць, але адчуваю удзячнасць… за пах азону. За прыбіты пыл.
    +1
    У нас вот как принято: только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут делиться своим мнением, извините.