История
  • 695
  • Спусковой крючок революции. Тимофей Кирпичников и никакого немецкого золота



    Можно сколько угодно обсуждать, брал ли Ленин и большевики деньги у немцев на Октябрьскую революцию. Правда заключается в том, что к тому моменту, когда они захватили власть, ее захватить можно было и без немецких денег, даже если предположить, что они были, как это утверждают в "Демоне Революции" и "Троцком". С февраля по октябрь 17-го все было благополучно развалено и большевики тут были совсем не при чем. Для них самих февральская революция была как снег на голову. И если бы не вот этот «орел» с заглавной фотографии, Ленин так бы остался эмигрантом в Швейцарии, да и вообще все бы пошло по-другому – лучше, хуже – кто сейчас знает…

    Его звали Тимофей Иванович Кирпичников. Был он унтер-офицером учебной команды Волынского полка, так как лечился после ранения. И когда в конце февраля в столице начались бунт из-за плохого подвоза хлеба, он организовал бучу в своем полку.

    27 февраля он уговорил взбунтоваться команду, так как они должны были идти разгонять демонстрацию с применением оружия. Сам убил штабс-капитана Лашкевича. После этого у бунтовщиков пути назад не было – шла война и за бунт по голове бы не погладили. Поэтому Волынский полк отправляется в соседние части и бунт начинает распространяться по нарастающей. Если бы в Петрограде тогда нашлась хоть одна смелая и твердая рука, способная безжалостно навести порядок (да, ценой крови, возможно намного большей, чем в Кровавое воскресенье, 9 января 1905 года), то мы бы никогда не разговаривали о том, были или нет немецкие деньги и правы или нет были большевики. Без Февраля – Октябрь был бы невозможен даже чисто теоретически. Жалко, что любители теорий заговоров этого в упор не понимают.

    В общем, твердой руки в Петрограде не нашлось, грянула революция. Царь отрекся, появилось Временное правительство. Правда, потом начнут убивать офицеров, потом не только офицеров. Но пока были только первые дни, все упивались свободой, а Тимофей Кирпичников, как человек, поднявший бунт, приведший к революции, стал народным героем — «первым солдатом, поднявшем оружие против царского строя».

    Его произвели в подпрапорщики, выбрали в Петросовет. Ему жал руку Керенский, говорил перед ним и с ним речи (ну Керенский, правда, всегда говорил речи), а сам Лавр Корнилов повесил на грудь Георгиевский крест 4-й степени. Это еще больше прибавило Кирпичникову популярности – георгиевских кавалеров уважали.

    Но при этом вот как описывают этого персонажа те, у кого глаза были незашорены:
    «… Я не видел человека более гнусного… его безмерно наглый вид и развязность — все это производило до крайности гадливое впечатление...»

    Понятное дело, Тимофей, со своей стороны был сильно благодарен Временному правительству. И регулярно пытался выводить и выводил солдат в поддержку Временного правительства. Но при этом начал стремительно терять популярность в солдатских массах. Впрочем, ему было все равно – он дорвался до славы и своей доли власти.

    И тут грянул как гром среди ясного неба Октябрь. Точнее неожиданным он был для Кирпичникова, а так к октябрю власти у Временного правительства толком и не было, большевики просто подобрали то, что стало никому не нужным.

    Тимофей решает опять стать спасителем России и пытается поднять солдат против большевиков. Но солдаты послали его подальше, популярность уже закончилась. Кирпичников подался к юнкерам, но тех быстро разгромили. Так что пришлось «первому солдату Февраля» отправляться на юг, на Дон, где начинала формироваться Добровольческая армия.

    Он попытался попасть к Корнилову, но прежде попал к Кутепову, который был чуть ли ни единственным, кто пытался подавить мятеж, поднятый Кирпичниковым, в феврале. Тимофей заявился к нему в штаб и «…весьма развязно сообщил мне, что приехал в Добровольческую армию сражаться с большевиками «за свободу народа», которую большевики попирают. Я спросил его, где он был до сих пор и что он делал, офицер рассказал мне, что был одним из первых «борцов за свободу народа» и что в Петрограде он принимал деятельное участие в революции, выступив одним из первых против старого режима. Когда офицер хотел уйти, я приказал ему остаться и, вызвав дежурного офицера, послал за нарядом. Молодой офицер заволновался, побледнел и стал спрашивать, почему я его задерживаю. Сейчас увидите, сказал я и, когда наряд пришел, приказал немедленно расстрелять этого «борца за свободу»».
    Так и закончилась в придорожной канаве жизнь этого «первого солдата революции»;. И не было никаких немецких денег. Был дурной бунт, который не нашлось кому остановить.

    А потом, когда пламенные революционеры, демократы и либералы развалили все, что было можно развалить, пришли большевики и создали то, что создали. Вот вам и Октябрьская революция.

    valerongrach.livejournal.com/327982.html

    7 комментариев

    avatar
    А говорят, что с хлебом то проблемы были. Правда их искусственно создали. Из Госдепа наверное. Немецкого. Чтобы потом печеньки раздавать на Дворцовой.
    0
    avatar
    Перебои были в связи с перебоями в железнодорожном транспорте, поскольку накануне был призван в армию технический персонал
    железнодорожников, которых лишили брони.Вроде это объясняли таким образом )
    0
    avatar
    Немцы даже собирались спонсировать бучу в Мексике в 1915 г. и вели переговоры на этот счет с бывшим президентом Ортегой, надеясь отвлечь таким образом США от мировой войны в Европе, а вы все не можете поверить, что Ульянову с компанией обломилось…
    0
    avatar
    Гэта было цудоўнай нагодай для Вудры амерыканскага ўступіць у вайну — ЕЎРАПЕЙСКУЮ — каб дапамагчы камунашахідам.
    Праз 22 гады тое самае зрабіў і Рузвельт.
    Саўдзельнікі Халакоста.
    0
    avatar
    А потом, когда пламенные революционеры, демократы и либералы развалили все, что было можно развалить, пришли большевики Путин и патриоты и создали то, что создали.
    0
    avatar
    А потом, когда пламенные революционеры, демократы и либералы развалили все, что было можно развалить, пришли большевики и создали то, что создали. Вот вам и Октябрьская революция.
    Выказваньні пелагрыкаў… А чытачы хаваюць блеявоціну.
    Пеллагра похожа на авитаминоз, но это нечто совсем иное. Мышцы, атрофировавшиеся до того, что остается один апоневроз[32], все же могут вновь отрасти, жировая ткань тоже; кости, ставшие пористыми и хрупкими, могут вновь окрепнуть; кровь возвращается к нормальному составу, пеллагра же — состояние необратимое, так как поражает нервную систему, а атрофированные нервные клетки погибают навсегда.
    В жилой зоне был склон, обращенный к югу. Вот на этот пустырек выползали пеллагрики погреться на солнышке. Жуткое зрелище! Не то буровато-серые бревна, укутанные тряпьем, не то тряпье, набитое опилками… Целыми днями лежали они рядами на буровато-серой земле. Иногда по этому же склону бродила наша лошаденка — та, что ввозила из-за ограды фургон с хлебом и вывозила из зоны покойников. Лошаденка пыталась найти уцелевший стебелек бурьяна, а доходяги ползали за ней и били кулаками по морде, пытаясь первыми выколупать из земли корешок или травинку.
    Когда было тепло, они сбрасывали рубахи, а иногда и штаны, и тогда являли собой особенно жуткую картину: их тела были какого-то непривычного цвета: от серо-желтого до цвета мореного дуба. Пиодермией и фурункулезом страдали поголовно все; на местах, где были чирья, оставались сизые пятна, но были и пурпурные, и коричневые, реже — зеленовато-болотного оттенка. Что и говорить, богатая палитра. Так как чирья никогда не переводились, то пятна поражали разнообразием окраски. Запястья и шея, особенно затылок, были темного, как бы бронзового цвета и на этом фоне выделялся какой-то светлый пух. Иногда такой же пух вырастал на лбу и щеках. Зато волосы у всех были неживые — сухие, серого цвета. Во что тюрьма превратила людей!
    Я знаю, что не все лагеря были такими, ведь руками заключенных были построены каналы, шахты; они освоили Крайний Север, создали в мертвой вечной мерзлоте богатейшие комбинаты. Но все эти титанические работы выполняли те, кто еще был работоспособен, а в такие лагеря, как л/п N 4 на станции Межаниновка, были интернированы те, кто уже не мог работать, но еще не успел умереть.
    Вид их тел вызывал острую жалость и приводил в ужас, но если к ним попристальней присмотришься и особенно прислушаешься, то к жалости примешивалось недоумение, а затем отвращение. Как ни велика физическая деградация, умственная и моральная еще разительней, еще ужасней. Эти потерявшие облик человеческий полуживые существа, больше похожие на растерзанные тряпичные куклы, могли целыми днями ссориться, брюзжать, цинично и грязно сквернословить, с наслаждением отыскивая «больные места» своих товарищей по несчастью, чтобы причинить им возможно большее страдание.
    Лишь значительно позже, когда случай свел меня со знающими врачами и я сама приобщилась к медицине, я поняла, что это результат поражения клеток мозга как центральной нервной системы.
    Исключения бывали очень редко, к примеру, профессор Колчанов, в котором сохранилась любовь к своему «коньку» — родной Сибири. А может быть, он просто не дожил до этой стадии?
    В рабочее время к нам в выжигалку редко кто-либо, кроме тюремных надзирателей, то бишь «воспитателей», заглядывал. Все, кто еще мог работать, работал, чтобы сохранить право на пайку и, следовательно, на жизнь, а те, кто по болезни освобожден… Ну, тем было не до того! И все же к нам заглядывал довольно часто один очень любопытный посетитель. Признаться, я его ждала с нетерпением. Был это Николай Николаевич Колчанов, профессор Томского университета, сибиревед.
    Что это за наука? История? География? Этнография? Геология, ботаника или зоология? Должно быть, все это вместе взятое.
    Ох, и умел же он свой товар — Сибирь — лицом показать! И любил же он эту самую Сибирь!
    Придет, бывало, старичок, расположится со своим «рукомеслом». Плел он корзины из лозы на пороге выжигалки и начинает плести. Сперва — корзину. Затем мало-помалу заводит беседу, и не видишь уже сломленного неволей и голодом старика, плетущего какую-то паршивую корзину, а плетет он дивное кружево ярких образов, событий, да так красиво умеет все это преподнести! Начинаешь верить даже, что сибирский распроклятый гнус ничем не хуже райских птичек!
    Если музыка Орфея могла покорять даже зверей, то можно было только удивляться, как его ораторское искусство не нашло пути к сердцу тех зверей, что в 1937 году обрекли его на медленную смерть.
    Однажды я увидела, то, чего никогда не забуду. Два кухунных мужика, расконвоированные бытовики, снабжавшие кухню дровами, вынесли большой бачок с отходами больничной кухни.
    За ними трусцой семенила группа десятка в полтора теней, бывших когда-то людьми. Мужики опрокинули в отлив бачок, и один из них погрозил кулаком группе доходяг, застывших в положении «стойки». Так делает стойку охотничья собака: она будто замерла, и только приподнятая лапа и вздрагивающий кончик хвоста говорят о том, что в следующий момент по команде «пиль» она сделает рывок в сторону дичи.
    В числе первых делал стойку профессор Николай Николаевич Колчанов — оратор, способный очаровать и увлечь любую аудиторию своим вдохновением. Команды «пиль» не последовало, но стоило лишь «кухонным мужикам» удалиться, как все эти голодные, обезумевшие люди ринулись к отливу и, отталкивая друг друга, стали выгребать руками рыбную чешую, пузыри и рыбьи кишки, заталкивая все это поспешно в рот.
    Перед глазами у меня финал этого зрелища: на скудной вытоптанной траве стоит на четвереньках профессор Колчанов; все тело его сотрясается — его рвет… Когда рвотные спазмы прекращаются, он сгребает с земли то, чем его вырвало, и вновь отправляет все это в рот…
    Будем думать, что однажды, опираясь на новые поколения, эта надежда все же превратится в реальность, и россияне очнутся в нормальном мире. Голова еще долгое время будет болеть, но когда-нибудь мы все же очнемся.
    0
    У нас вот как принято: только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут делиться своим мнением, извините.