Европа
  • 1244
  • Ярузельский: Опубликуйте это после моей смерти


    Интервью Войцеха Ярузельского, скончавшегося вчера на 90-м году своей жизни, еженедельнику Newsweek Polska, которое он завещал опубликовать после своей смерти.

    Когда несколько лет назад журналист Ньюсвик Дариуш Вильчак делал это интервью, ген. Войцех Ярузельский авторизировал его с условием, что оно будет опубликовано после его смерти.

    Newsweek. Вы помните свой первый день в школе?

    Генерал Войцех Ярузельский. Очень хорошо помню. Это был первый и одновременно последний день в общеобразовательной школе. Я попросил родителей, чтобы на следующий день они меня туда не отправляли. Вскоре они наняли для меня домашнего учителя — г–на Яна Кульневича. Поэтому в школе я был только несколько часов. Я не сумел найти себя в новом, совершенно не знакомом мне окружении. В толпе детей, среди совершенно чужих людей. Я привык к покою, к присутствию самых близких.

    Newsweek. Взрослых?

    Ген. В.Я. Да. Когда я сейчас думаю о моих первых детских годах, то я отдаю себе отчёт, что я проводил их именно со взрослыми. Я помню винт, в который играли мой дедушка, отец и обычно те же самые приглашённые к нам гости: настоятель Соколовски, владельцы соседних имений: г–н Скаржиньски, г–н Модзелевски. Последний владел прекрасными лошадьми. Я до сих пор их вижу, когда только вспоминаю наши Тшецины.

    Newsweek. А дети? Ваши ровесники? Вы общались как–нибудь с детьми из деревни?

    Ген. В.Я. Очень редко. Мои контакты с детьми не из нашего имения ограничивался только совместными ежевоскресными богослужениями. Не припомню даже, чтобы я когда–нибудь разговаривал или играл с детьми из деревни. В костёл мы ехали всей семьёй. На бричке. Тогда я видел детей, молодёжь, взрослых. Летом многие из них шли босыми. И только перед самим костёлом надевали обувь. Вероятно, единственную, что у них была. Мы всегда садились в одном и том же месте — на скамьях, предназначенных для жертвующих в пользу костёла, которые были отделены пространством от скамей, занимаемых семьями из деревни. Одним из основателей святыни был мой дедушка — человек весьма уважаемый как людьми из фольварка, таки окрестными земянскими семьями.

    Вы должны понять. Я жил тогда в мире, определяемом долгой традицией. И я не представлял себе другого мира. Ребёнок, воспитанный в имении, принимал как данное ситуацию, в которой существуем мы, моя семья, проживающая в усадьбе, и остальные Тшецины. Конечно, я осознавал, что нет равноправия между достаточно зажиточным имением и скорее бедной деревней. Я воспринимал эту ситуацию, как естественную.

    Newsweek. Кто имел больше влияния на ваше воспитание — мать или отец?

    Ген. В.Я. На мою детскую впечатлительность, на мировоззрение наибольшее влияние оказывала мама. Я никогда не обращался к ней иначе, чем мамуля. Даже тогда, когда я уже был взрослым человеком, а она пожилой женщиной. Отец занимался имением. Благодаря его способностям и знаниямв области земледелия — папа был выпускником Высшей аграрной школы в чешском Таборе — ему удалось спасти Тшецины от долгов. В окрестностях все имения были в долгах. И только наше нет. Мы жили скромно, хотя наверняка не бедно. У нас был автомобиль — польский Фиат. В имениях на Подлясье автомобиль был скорее редкостью.

    Newsweek. Подлясье до войны называли оплотом правых сил. Ваша семья интересовалась политикой?

    Ген. В.Я. Подлясье было не только оплотом правых сил, но прежде всего оплотом антисемитизма. Мои бабушка и дедушка, правда, симпатизировали национальным демократам, но никогда не позволили бы себе антисемитские призывы. В свою очередь мои родители скорее вообще сторонились политики. Наш фруктовый сад арендовал один из проживающих не далеко евреев. Его звали Мосек. Я помню, как однажды отец взял меня на бричке с собой в Высокое Мазовецкое, ближайший городок. Это было сразу после какого–то еврейского погрома. Обошлось, правда, без жертв. Но я видел выбитые стёкла в еврейских магазинах. И надписи «Не покупай у еврея». В свою очередь на дверях польских магазинов я заметил другие надписи «Христианский магазин». Перед одним из складов мы встретили стенающего еврейского лавочника. Его фамилия была Кивайко.
    Отец был знаком с ним. Минуту они друг с другом разговаривали. Когда мы выезжали из Высокого, отец будто погрузился в себя. Молчал он долго. Я видел, что ему было стыдно. Стыдно за нас, поляков. В конце концов он сказал как будто про себя, но наверное он хотел, чтобы я услышал: «Как так можно относиться к людям, как так можно?»

    Newsweek. Несколько лет спустя родители избрали для вас варшавскую гимназию отцов–мариан. Школу с национал–демократическими традициями.

    Ген. В.Я. Конечно, в гимназии марианов в Белянах работало много учителей, которым была близка философия национальной демократии. Но не это было решающим при выборе школы. Родители издавна были связаны с Варшавой. Они сами обучались в столице. Отец в гимназии Гурского. Мама в известном пансионате Леонии Руцкой. Они посчитали, что гимназия марианов даёт лучшее образование. Первоначально они рассматривали также две другие школы. Иезуитскую гимназию в Хырове, недалеко от Львова. Либо гимназию в великопольской Редзыне. Окончательно они решились на недалёкую от нашего имения Варшаву.

    Newsweek. Учащиейся гимназии отцов–мариан носили в петлице пиджака так называемый кортик Храброго, символ национал–демократов. Вы тоже носили?

    Ген. В.Я. Да, носил, но обычный кортик, без надписи ONR (национально–радикальный лагерь), хотя некоторые мои друзья прикрепляли именно этот. В нашей гимназии традиция Национальной демократии не была однако официально объявлена. Официально, как и в каждой довоенной польской школе, был обязателен культ маршала Пилсудского. Несмотря на это после его смерти многие ученики в коридорах цитировали знаменитое двустишие: умер бедняга от холеры, не помог ему отпуск на Мадейре. Предвосхищая ваш вопрос — я так не говорил. Я не встревал в политические споры. Я старался учиться. Я знал, что мои родители тяжело работают, чтобы ежемесячно платить высокую ставку за обучение, почти 300 злотых. Они не могли себе уже позволить отправить в школу мою сестру. Тереза училась дома в Тшецинах.

    Newsweek. Вы были в одном классе с Тадеушем Гайце. Вы дружили?

    Ген. В.Я. Трудно это назвать дружбой. Скорее хорошим приятельством. Тем более, что он жил с родителями в Варшаве, я в школьной бурсе, поэтому мы виделись только во время занятий и на школьных торжествах. Я любил Тадеуша. Он меня наверное тоже. Мы оба были лучшие в классе по гуманитарным предметам — по польскому и истории. У нас был отличный педагог – историк г–н Густав Морковски. Математика ни мне, ни Тадеушу не давались лучшим образом. Тадеуш читал мне свои стихотворения, наверняка одни из первых, которые он написал. Я считал тогда, что они очень интересные. Он писал о природе, о любви к Польше. Я не помню деталей, я не способен повторить даже одной строки. Если бы кто–то из нас предвидел, что произойдёт потом. Он великий поэт. Если бы…

    Newsweek. Вы тогда задумывались о том, что принадлежите к узкой группе привилегированных поляков? Вы думали о чём–то таком, как неравенство, общественная несправедливость?

    Ген. В.Я. Нет, никогда. Я, конечно, знал, что много поляков живёт в бедности, в нищете. Я очень хорошо помню школьный урок по книге Галины Гурской «У чёрной воды». Это была книга, написанная в духе Ванды Василевской, представляющая польскую бедность, но я своё общественное положение принимал, как определённый случившийся факт. И у меня не было потребность перемены этого положения. Серьёзно я начал об это задумываться только много лет спустя.

    Newsweek. Когда?

    Ген. В.Я. Первый раз в офицерском училище в Рязани. Но это были только проблески. Чаще всего тогда, когда так называемые«просветители» рассказывали нам свою правду о предвоенной Польше, об ошибках чистки. Однако, распорядок дня в рязанском училище определяли занятия по военной подготовке, пение «Рота» (гимн поляков, живущих за границами Польши) и чтение молитвы «Все наши земные дела».

    Я и многие мои друзья потеряли имения. Поэтому о прошлом мы думали скорее как об «утраченном рае» мы только не знали, утрачен ли этот рай на время, или уже навсегда.

    Newsweek. Оказалось, что навсегда.

    Ген. В.Я. Это правда. Я потерял имение, потерял отца. Но мама, сестра и я выжили. У каждой войны, у каждой революции есть свои жертвы. Если бы до войны я был старше, если помнил больше, вероятно мне было бытруднее согласиться с утратой общественного и материального статуса. После войны мы все начинали с нуля.

    Newsweek. Но вы тотчас же начинаете делать военную карьеру. В новой Польше. В новой реальности. Не помня о том, кем вы являетесь. Довоенный барчук, земянин, внезапно, используя военную терминологию, меняет фронт, переходит на другую сторону. На сторону мучителей собственного отца.

    Ген. В.Я. Но, извините, я никуда не переходил. Я не делал так же никакой карьеры. Я остался в армии, да, но что мне было делать? Отца бы я к жизни не вернул. Я думал тогда только о маме и о сестре.

    Newsweek. И о себе.

    Ген. В.Я. В определённом смысле да. О себе тоже.Только что в первые месяцы после войны никто из нас не знал, что той предвоенной Польши уже не будет. Мне тогда было 22 года. Последние 2 года я провёл на войне и вообще тогда не размышлял, что будет после войны. Я был тогда молодым и наивным парнем. Я даже не знал, выиграем ли эту войну мы, поляки. Я, вы можете в это не верить, думал, что я служу в польской армии, которая является частью армии союзников. Как вы знаете, Чехославакия ещё 3 года после войны была тем же самым государством, что и до войны. Польша до 47–48 года тоже. Ну почти тем же самым.

    Newsweek. Почти. Ещё как поручик, потом как капитан вы принимали участие в «ликвидации банд». Так тогда называли поляков, которые не согласились с новой, коммунистической властью, навязанной советами.

    Ген. В.Я. Вы хотите, чтобы я посыпал голову пеплом и признал свою ошибку? Но ведь я уже столько раз признавал многие ошибки.

    Newsweek. Ошибку коммунизма тоже?

    Ген. В.Я. Польша никогда не была коммунистическим государством.

    Newsweek. Вы тоже не были коммунистом?

    Ген. В.Я. Нет. Независимо от того, что сейчас обо мне говорят, я не был.

    Newsweek. А кто вы сейчас?

    Ген. В.Я. Старый человек. История меня осудит, не вы.

    0 комментариев

    У нас вот как принято: только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут делиться своим мнением, извините.